— Я всегда им был!
— Да ладно! Ты же раньше выступал, по крайней мере, в нашей стране, тюремным приговором. С твоей помощью опускали людей.
— Я на все руки мастер.
— А что теперь? Анал торжествует!
— Войти в меня — это, по сути дела, окончательное признание в любви, — с достоинством произнесло очко.
— Влагалище по сравнению с тобой кажется каким-то пригородом, Балашихой на фоне Большого театра!
— Срака знает, что она важнее, финальнее. Я смотрю: ты наблюдательный.
— Я и наблюдатель, и участник.
— Да, я вижу.
Артур ставит мою О. на четвереньки, анус жмурится.
Артур встает на колени, произносит ритуальные мычания. О. начинает крупно вздрагивать, груди бегают взад-вперед. Это, конечно, сцена хозяина и девки. Он на мгновение останавливается, метко сплевывает и вводит указательный палец в анал. О. дергается:
— Больно!
— Терпи, — назидательно говорит он.
Это продолжение игры. Следующий шаг доминирования. Но О. всем телом подается вперед и переворачивается. Анус О. опять передо мной. Посмеивается:
— Никто тебя так и не пригласил к соучастию!
— Какой же это тройничок? — жалуюсь я очку.
— Секс со старым мужем куда скучнее, чем встреча с новым хахалем, — популярно объясняет анус. — Ты пойми, даже иллюзия новизны и то годится, чтобы замутить. А ты — пузатый! Кому ты такой нужен?
— Но я же…
Я даже не знаю, что сказать, чтобы не выглядеть смешным перед моим собеседником. Я еле сдерживаюсь, чтобы не разреветься.
— Ладно, — неожиданно ласково говорит анус. — Поговорим о важном.
— О бессмертии? — робко спрашиваю я.
— Вот именно! У каждого есть свое бессмертие.
— Это как?
— Если ты не веришь в бессмертие, значит ты его не получишь. После смерти будет тебе смерть.
— А если веришь?
— Каждый заслуживает то бессмертие, в которое он верит.
— Значит, я могу придумать себе свое собственное бессмертие?
— Да.
— И оказаться в нем? Ах, я бы хотел…
— Но в чем проблема жизни? — оборвал меня анус. — В материализме мы недооцениваем ценности человека. А в идеализме мы их переоцениваем. Не спасает и агностицизм — продукт лени, равнодушия…
— Или отчаяния, — врубаюсь я.
— Верно, — соглашается анус. — Так что же остается? Остается четвертый путь. Если человечество отыщет его…
— А он есть, этот четвертый?
— А ты разве не чувствуешь?
— Ну как тебе сказать…
— Четвертый путь! Вот спасение! Идите по четвертому пути!
— Так где же он? Куда идти?
— Да ведь ты и есть предтеча этого четвертого пути!
— Да ну!
Анус от смеха становится выпуклым, шипит от удовольствия:
— Ну какой же ты после этого мастер предчувствий?
Я ощущаю, что все предчувствия покидают меня, как матросы — тонущий корабль.
Все-таки сцена их ебли возбуждает меня как воспоминание. Когда мы едем на дачу на Рублевку к какой-то дуре справлять день рождения, я ебу О. в чужой спальне. И весело кончаю. Потом за ужином она гладит какую-то карюю продолговатую кошку, я снимаю их с кошкой на айфон и понимаю по ее струящемуся лицу, что она — беременная!
Я ей говорю. Она смеется.
Она купила тест на беременность и говорит: да! Мы радуемся, подбадриваем друг друга, мы давно уже думали о ребенке, но встает вопрос: от кого? От кого ты беременна?
54. Время искусства кончилось
На вернисаже московской выставки радикальных художников (Павленский, Pussy Riot, группа «Война»), с протестным видеорядом, включая выступление Немцова в Киеве незадолго до гибели, собралось много прекрасных людей. Шум, гам, общение, знакомые, друзья, сигареты на улице, знаменитости, фотографы, интервью. Все компоненты выставочного успеха. Да еще в центре столицы.
На стенах талантливые работы, начиненные решительным вызовом. И эта знаменитая курица, вылезающая из вагины, и этот разведенный Литейный мост длиною в хороший член. Все это нравится, нравится, нравится. Все это хорошо.
Но, несмотря на то, что все это сделано буквально вчера, что это совершенно современное искусство, есть ощущение, что это уже другое, пережитóе время, уходящая натура. Что-то вроде исторической выставки. Почти академическая экспозиция.
И, видимо, не потому, что многое превратилось в дежавю и не бьет по мозгам. Курица не вдохновляет дважды, как бы ты ни ценил ее художественную стоимость.
Не потому, не потому, а все-таки почему?
Мы ведь все (нормальные люди) уважаем храбрость и бескомпромиссность этого творчества, которое на наших глазах перестает быть распредмеченным искусством, которого и искусством-то многие не считали, а входит в русло уже не бунта, а традиции.