Поболтали.
— Слушай, — сказал я ему, — моя сестра О. оказалась в тяжелом положении. Ты можешь ей помочь?
Он посмотрел на меня чистым христианским взглядом. Он ездил в отпуск то на Афон, то в приволжские степи пить кумыс, и у него возник этот чистый, христианский взгляд.
— Твоя сестра должна пройти через Голгофу, — убежденно сказал мой приятель, министр культуры.
Услышав теперь от меня про Голгофу, сестра вся сжалась.
— Нет, они не мудаки, — покачала она головой. — Они живут в перевернутом мире, в своей капсуле, как у Босха. Мы их напрасно недооцениваем.
21. Человек из Люксембурга
Праздник проходил в майский вечер на Поварской — одной из самых московских улиц моего города. Господин посол Ганс фон Плетц сделал все, чтобы праздник удался. В его резиденции в качестве декорации выстроились бело-синие банки советской сгущенки — культового продукта тех старых времен. На праздник собралось множество гостей: культурная элита, послы.
Послы пришли к нам на праздник, потому что в последний момент их не позвали в Кремль на инаугурацию Великого Гопника на второй срок. Уже тогда стали подгнивать отношения Кремля с Западом. Мой папа тоже был на нашем празднике, несмотря на то, что родители отнеслись к книге «Хороший Сталин» резко отрицательно.
«Этой книгой ты убил отца второй раз», — сказала мама.
После праздника я через несколько дней улетел на книжную ярмарку в Варшаву, и там мне в первый раз за постсоветское время сделали политический втык. За то, что, имея в виду название книги «Хороший Сталин», время для моей презентации выбрано было неверно, если не сказать провокационно.
Это высказал мне руководитель делегации русских писателей, худой, как мыслящий тростник, литературный функционер высокого ранга, и добавил, что я поступилнепатриотично.
Так я впервые услышал о патриотизме новой великогопнической эры и не поверил своим ушам — я недоверчиво смотрел на начальника, любящего детские книги. Постепенно до меня дошло, что в Кремле, видимо, Великий Гопник решил, что Хороший Сталин и он — близкие, если не идентичные, понятия.
На приеме в немецкой резиденции я назвал одного из федеральных чиновников либералом. Польский посол сказал, что это — поцелуй смерти.
Стефан Меллер впоследствии стал министром иностранных дел Польши, и, когда в этом его новом качестве мы встретились пообщаться в каком-то ночном баре Варшавы, я его спросил:
— Слушай, Стефан, ты теперь знаешь всех президентов, премьеров, министров иностранных дел в Европе и вообще. Среди них есть умные люди?
Стефан задумался. Он думал довольно долго. Потом сказал:
— Там есть один человек в Люксембурге…
Если бы какой-нибудь старый еврей, жертва Холокоста, вдруг публично заявил, что Гитлер был прав, приговаривая еврейский народ к уничтожению, а Гестапо работало в соответствии с международным правом, то все бы решили: старик выжил из ума. Но что сказать о половине нашего населения, уверенного в том, что Сталин не только положительный герой России ХХ века, но и вообще главная фигура русской истории?
Сталин поставил перед собой задачу огромного масштаба и выполнил ее. Только человек, чья юность связана с религией, мог осилить эту задачу. Сталин создал то, что не удалось создать Гитлеру: он вывел, как Мичурин клубнику, новый сорт людей, которые готовы посвятить ему жизнь и смерть. Сталин, конечно, могучий садовод. Мы все — его фрукты и овощи.
Черепные коробки — все равно что грецкие орехи. Россией можно управлять только с позиции силы, по-сталински. Можно ли ей управлять иначе, большой вопрос. Россия заразилась сталиновирусом. Россия — это как диван. Пропахший кошкиной мочой. Уже давно кошка сдохла, а диван всё воняет.
Мой папа празднует свое 90-летие. Вокруг обеденного стола бегают его внуки и правнуки. Последний день рождения. Папа удивляется: столько детей! Откуда они взялись?
22. Семейный квартал
О. направилась в гудящий улей родительской столовой. Я за ней по коридору, заставленному пестрой библиотекой: собраниями сочинений, мемуарной литературой, книгами по дипломатии, пыльными атласами далеких лет, где Польша именуется зоной государственных интересов Германии, книгами с подписями друзей, вроде справочника по государству Мали, случайным книжным барахлом.
Я невольно остановился у порога, прислонясь к косяку стеклянных дверей.
За расставленном для праздничного обеда столом сидела вся наша семья. Вот мама, во главе стола, с прекрасной прической, большими коричневыми пятнами на лице, под абстрактной картиной Немухина, написанной красками оттепели. На другой стене, будто для контраста, большая неподвижная «Черепаха» Плавинского.