Одна санитарка из Сенегала спросила, есть ли у меня жена, и когда я сказал «есть», она предложила стать мне второй женой. Медсестра из Туниса спросила меня, кто я по национальности. Русский. Из какой страны? Из России. Такой страны она не знала. Я упростил задачу. Из Москвы. Она что-то сообразила. Вы там живете? Да. И вы говорите по-русски? Я изумился. А как еще? Выяснилось, что она рассуждает, исходя из опыта Туниса. Там есть такие, кто говорит по-французски, а не понимает по-арабски. Она считала, что все в Москве говорят по-французски, а некоторые еще и по-русски.
Березы и пальмы, снега и пустыни. На третий день пришла кричащий доктор из третьего мира. Она кричала, возмущалась, я так и не понял, в чем дело. Она ушла — принесли обед. Вполне сносный французский обед. После обеда пришла моя «вторая жена» и сказала, что будет меня колоть. Она называла меня по-французски «патрон», что в общем-то переводится как «хозяин».
— Je pique! — возвестила она и торжественно, больно уколола в живот.
Как ни странно, к вечеру пришла рыжая французская медсестра с голубыми глазами. Я сначала решил, что это галлюцинация.
— Je pique! — возвестила рыжая и пребольно уколола в руку.
Мы разговорились. Она рассказала, что у нее был муж, страшный пьяница, и она ушла от него, и теперь хочет выйти замуж неважно за кого. Я был поражен. И уехать, добавила, туда, где горы и море. Подальше отсюда. Но в общем в сторону Лазурного берега.
— Je pique! — кричали кузнечики ночью.
— Je pique! — пели цикады днем.
Одна была саранчой — это докторша, что на меня накричала. Она снова вдруг пришла, дрожала, кричала, махала руками. Какой-то темпераментный элемент Третьего мира.
— Je pique! — кричали божьи коровки.
По ночам в реанимации нутряным смехом джунглей смеялся медперсонал, ревели приборы смертельной опасности. Мигали красным. Смиряясь, они милосердно блекли желтым цветом. Снова краснели и ревели. Прибегали кузнечики. «Вторая жена» ворковала. Патрон!
— Как же я тебя возьму в жены, если я не знаю, как ты умеешь любить?
Она смеялась смехом джунглей.
— Je pique! — и так уколола, что до сих пор болит бок.
Приходили студенты. Их учили меня колоть.
— Говорите громче: je pique!
— Je pique! — хором кричали студенты.
Приходили случайные люди, заблудившиеся в медицинской жизни.
Пришел длинный студент. Спрашивает, передергиваясь:
— Pas de douleurs?
Я отказался от операции, потому что каждый кузнечик предлагал оперировать что-то свое. Диагнозы не сходились. И было страшно. Я пи́сал литрами, литрами, литрами в огромную бочку, потому что из меня гнали мочу.
Вдруг появились три медсестры, включая рыжую, и принялись описывать мои вещи. Они объяснили это тем, что в здешних местах под Парижем много воруют. Каждую вещь они рассматривали. Они вынули из рюкзака мою переведенную на французский книгу «Энциклопедию русской души», положили на стол и удивлялись, что я читаю книжки. Это моя книга, сказал я. Видим, сказали они, решив, что речь идет о собственности. Это я написал эту книжку. Как? Я показал на фамилию автора, которую они ни разу за тринадцать дней не смогли произнести правильно. Они не могли понять, почему моя фамилия на обложке, и очень странно смотрели на меня. Но рыжая француженка вдруг сказала:
— Он читает свои книжки!
Она захохотала, а другие не поняли.
— Я — писатель, — сказал я примирительно.
Они не поняли.
— Я — журналист, — упростил я им задачу.
На их лицах вдруг возникла заря понимания. Она перешла в зарю уважения. Они почтительно замолчали.
На левом запястье у меня тугой пластмассовый браслет с кодом — чтобы не перепутали, если что. Они решили описать и мое обручальное кольцо. Зачем? Тут я понял, что это на случай… на всякий случай…
— Je pique! — я сжал кулак и поморщился.
Вдруг прибежал еще один кузнечик. Поважнее. Начальник отделения. Мы вас переводим. Куда? Я сижу. Кровать уже укатили с красной сумкой-чемоданом и с грязными колесиками. Куда меня? Я никуда не пойду. Это необходимо. Нет. Но поймите… Нет. Отдавайте мои вещи — я ухожу. Как? Я иду пешком в Париж. Это нельзя. Я русский — мне все можно.
Он открыл рот.
Через полчаса вкатили мою кровать обратно. Все ахнули. Я победил их главного кузнечика, всю больницу, весь мир. Меня облепили насекомые. Они восхищались мной. Они боялись меня. Моя «вторая жена» сказала, молитвенно сложив ладошки: «Мой патрон».