Я сидел в кислородной маске. Мне было лучше. Я хотел в Москву. Везите меня в Москву — к стойке «Аэрофлота».
Доктор покачал головой.
Ждали «скорую». Пока ждали, маленький доктор выкатил меня на воздух мимо полицейских.
Светило солнце Аустерлица.
Доктор — маленький француз — улыбнулся мне.
Я говорю: — меня отравили.
Он говорит: — разберутся.
Говорит, он знает несколько русских слов.
Я улыбаюсь улыбкой бывшего повешенного человека.
Давайте!
Он говорит
Спасибо
Да
Нет
Молодец, — киваю я.
Он смотрит еще. Думает еще.
Я знаю еще.
Ну, давайте.
Он смотрит на меня и говорит
НИЧЕГО СТРАШНОГО. Я ПЬЯН.
Я, бывший повешенный, в ожидании «скорой» начинаю хохотать. Я представляю себе толпы наших пьяных туристов, которые ломятся в самолет, а их не пускают — везут к доктору на освидетельствование.
Что они ему говорят, вылупив глаза? Что?
НИЧЕГО СТРАШНОГО. Я ПЬЯН.
Великая страна, я преклоняюсь перед тобой. А я-то кто? Твоя маленькая частичка. Ну, и как же нам, братцы, жить дальше?
А голос сверху:
— Je pique!
61. Раздел мира в полнолуние
Случилось полнолуние. Великий Гопник и Маленький Ночной Сталин вышли на балкон. Природа тихо серебрилась. Они невольно залюбовались.
— Пришла пора присоединить к нам Луну, — сказал Маленький Ночной Сталин. — Это, конечно, не Крым отжать, но пробовать нужно.
— Да нам бы сначала на Земле разобраться, — сказал Великий Гопник.
— И как же ты хочешь разобраться?
— Можно ли победить в ядерной войне? — вопросом на вопрос ответил Великий Гопник.
Молчание.
— В ограниченной ядерной войне, — добавил Великий Гопник.
Молчание.
— Я, кажется, становлюсь круче вас, — сказал Великий Гопник.
Его губы обметала брезгливость:
— Есть три державы: Россия. Америка. Китай. Собираемся и делим мир. Нам отходит территория Советского Союза, буферная зона бывшего соцлагеря, возможно, Финляндия. Я думаю и про Аляску.
— Про Луну не забывай.
Это что, издевка? Но Великий Гопник величественно кивнул:
— Не забуду.
Они обнялись. Великий Гопник погладил Маленького Ночного Сталина по головке. У того была на удивление маленькая головка. Маленький Ночной Сталин стал что-то шептать ему на ухо, хотя вокруг не было никого, кроме тихо серебрящейся природы.
— Что? — не понял Великий Гопник.
Вождь снова зашептал ему в ухо.
— Раздавить Украину? — переспросил младший товарищ.
Вождь кивнул.
— Уничтожить киевский режим?
— Вынеси ему мозг, — сказал вождь.
— Маленький ты мой, родненький, ночной… — прошептал Великий Гопник с такой нежностью, которую он от себя и не ожидал. Это тогда он впервые сказал старшему товарищу «ты».
62. Ковчег
— Это ты написал трактат «Против глупости»? — спросил пробегающий мимо меня Маленький Ночной Сталин.
Господи, подумал я, наверное, я заболел глупостью в тот момент, когда стал регулярно общаться с Эразмом, и все беседы с ним носили характер инкубационного периода заболевания. Возможно, некоторые стороны действительности тоже были окрашены заболеванием. Мне тоже досталась бацилла любви к ненависти. Я страстно полюбил свою ненависть к режиму. Все было как у всех, но в разных дозах.
Я провалился в глупость. Именно в этом провале меня и накрыл Великий Гопник:
— Я приглашаю тебя в ковчег. Возьми своих. Без либералов, художников, блядей и моралистов мир не выстоит. А я беру своих. И свору породистых собак. Ну, еще каких-то животных. И прощай, прошлое!
— Мне кажется, у вас душа Герострата.
— Каждый разведчик — Герострат.
— Но ведь разведчик — собиратель говна в человеке.
— А кто без говна?.. Я побежал, — заспешил он. — Ой, бегу, бегу, бегу. Пора собирать силовиков. Плыть придется долго, лавровую ветвь когда еще принесет голубь. У меня есть в заначке пара пачек таблеток бессмертия. Правда, они еще не прошли проверку.
63. Московский гарем
Свои фантазии не надо додумывать до конца, тайные желания лучше бросить на полдороге. Иначе тебя поразит убожество, расстроит тщета наших грандиозных соблазнов. Но Москва рассуждает иначе. Москва — гораздо более восточный город, чем многие думают. Я уж не говорю о том, что сталинская архитектура привнесла в город вкус грузинского лаваша. Речь идет о более фундаментальных вещах. Здесь, в Москве, восточное представление о богатстве — показушная спесь, надувание щек. Здесь, в Москве, восточное представление о власти: вместо демократии — секир-башка. Да и нищета здесь пахнет беспробудным Востоком. Беспомощная и оцепенелая, она здесь останется навсегда. Местная литература имеет свой пафосный восточный голос, полный дидактики и веры в непогрешимость. Блогеры считают себя новинкой, но это все тот же вечный лубок русского Востока. В общем, куда ни кинь взгляд: матрешки, шапка Мономаха, мавзолей на бывшей рыночной площади, красно-зеленая раскраска церквей, подслеповатые окошки старины — все это восточнее самого Востока, потому что Восток, не осознающий себя Востоком, — тяжелая жирная пища мозга.