Но русское счастье имеет и совсем обратное измерение. Главное, подальше выйти из нормы. Роман Гончарова «Обломов» показал нам фигуру отчаянного лентяя, который ловит счастье в том, что ничего не делает. Недаром его антиподом выступает немец Штольц — тот стремится к нормальному успеху, а Обломову это кажется гадостью. А есть и другой пример русского счастья — стать святым. Уйти от нормы в блаженство, в самопожертвование (как простой крестьянин Платон Каратаев в том же романе «Война и мир») или в глобальное пьянство (это воспел мой однофамилец Венедикт Ерофеев в книге «Москва-Петушки»).
В Европе счастье — это достижение высшей нормы. Все идет по плану, но вдруг удается достичь пика в финансах, на работе, в любви. Удержаться на этом пике невозможно, но пик нарисовался и стал понятен.
Европейское (включая, конечно, немецкое) счастье делится на несколько подвидов:
Семейное счастье — семейная гармония.
Экономическое счастье — благополучие.
Метафизическое счастье — обретение бога или его суррогата.
Чехов, как мы видели, хотел последовать за Европой (кстати, его бабушка была украинкой, и он в шутку называл себя в молодости украинским писателем и высоко отзывался о бытовой культуре крестьян, когда оказался на отдыхе в Сумской области Украины). Но вот совсем другой пример. Мой современник, еврейский писатель-эмигрант Фридрих Горенштейн последние годы жизни прожил в Берлине. Когда началась перестройка, я там встретился с ним. Мы шли по Курфюрстендамму, был обеденный час. Берлинцы обедали на свежем воздухе.
— Так хочется, — сказал прекрасный писатель, — подойти к кому-то из них, вырвать тарелку с едой и швырнуть на улицу.
Он простодушно улыбнулся. Вот тоже русское счастье.
Русский народ никогда не прошел европейскую выучку. На мой взгляд, турки или даже иранцы ближе Европе по многим показателям. Прагматики по своей сути, они — торговые нации, в них сидит мусульманская верность сделке. Откуда взялось это русское счастье, какова его генеалогия? Удивительное соединение древнего человека дремучих лесов, который борется с негарантированным земледелием, с пережитками бесчеловечной Золотой орды — это разлом цивилизаций. Русский человек полон метафизики сомнения. Ему тесно, неудобно в нормальном мире. Он тянется к энтропии, чтобы на ее основании построить новый мир. Русский человек — утопист, у него гуляет воображение.
Русский мир находится на разломе двух миров: Европы и Азии. Русское счастье тоже расколото.
Наш человек счастлив, когда разрушает. Он смутно понимает, что с миром что-то не так. Это метафизика сомнения свойственна Ивану Карамазову. Но он не доходит до предела этого понимания. А вот Ленину кажется, что он нашел истину: радикальное разрушение мира, и создание нового. Это работа воображения. Обычное нормальное счастье у нас — скучное дело.
Вся русская литература боролась с мещанским счастьем. Это — метеная изба, сиротливая герань в горшках на подоконнике, кошечка (живая и как копилка). В советском варианте это дешевый черно-белый телевизор, экран которого закрыт полотенчиком (чтобы не сломался) и на ажурной салфетке — набор белых слоников на счастье.
И кому это мещанское счастье мешало?
Может быть, из этого гнезда и родилась бы родственная Европе мелкобуржуазная культура бережливости.
Но против этой идиллии восстали все.
И темный дореволюционный хозяин-мужик, желающий повеселиться со снохой — молодой женой сына, и Чехов вместе Горьким, которые ненавидели мещанское счастье. И коммунисты — им мещанское счастье мешало строить коммунизм.
Поэт Александр Блок во время революции 1917 года высказал поэтическое предположение: «да, скифы мы, да, азиаты мы с раскосыми и жадными глазами».
Кто русский народ обучал Европе?
Немного Петр Первый, который резал мужикам длинные бороды. Они считали его антихристом.
Немного Горбачев.
Демократия у нас не удержалась в 1917 году. Дайте новое, коммунизм! Но новое зацепилось за «пороки» человеческой природы. Тогда Сталин включает тему метафизического коммунизма и старается переделать человеческую природу. Улучшить ее. Как? Большой Террор. Счастье Большого Террора. Разве такое возможно?