— Вы знаете эту газету? Я, хочу вам сказать, поддержал политику нашего президента. За ним сила. Он возродит суверенитет России.
— Что? Что? — врывается в разговор мама. — Какой еще суверенитет! Если бы я не была такой старой, я бы, знаете, что с ним сделала!.. — Она неожиданно взмахивает рукой, в которой держит воображаемый… паф-паф!
Никита Член бросается к ней:
— Галина Николаевна, вы… вы лучше всех! — он берет ее руку с воображаемым не скажу чем и страстно целует. — Спасибо вам, — отрываясь от руки, — от всей нашей команды!
По своим взглядам Никита принадлежит к тайному обществу анти-гопов, радикальных противников Великого Гопника. Об этом знают все, кроме моей мамы.
— Никита, — назидательно говорит мама, аккуратно отбирая у него свою руку, — нельзя же в самом деле так слюняво целоваться!
— Галина Николаевна, ну зачем вы так! — конфузится антигоп.
Мама аккуратно вытирает руку салфеткой.
Я с удивлением вижу Борю Немцова. Боря — живой, глаз блестит, он рассказывает моему папе одедушке— это Ельцин. Ельцин хочет сделать его президентом. Рядом с ним Хакамада, а с Хакамадой заигрывает мой друг Артур по прозвищу Горемыка. Боря громко спрашивает меня, стоящего у косяка:
— Имеет ли право политик врать?
— Спроси у папы, — отвечаю я.
Папа, естественно, говорит, что политик не должен врать, но имеет право недоговаривать. Я нетерпеливо машу рукой: банальность! Но я вижу папин взгляд и легкий джемпер, и мне становится ужасно жалко его, и я готов согласится с каждым его словом.
В Немцове, единственной тогда надежде на разумное управление Россией, была дурашливость, которая, казалось, оберегала его от тяжести будущей короны, и ненасытное женолюбие, которое раскрепощало и одновременно закрепощало его не слишком глубокую душу.
Неподалеку от папы сидит одногруппница Кати — Карина Хрусталева. Они обе учатся в РГГУ на культурологическом, и Хрусталева пишет диплом об эстетических особенностях похорон Ленина. Обе были когда-то замкадными гопницами, но теперь превратились в интеллектуалок и больше не носят ярко-красные ногти и спущенные до лобка джинсы с грубым ремнем.
Моя сестра О. принялась что-то бурно обсуждать со своим женихом, Никитой Членом — это у него такая фамилия, он ее стесняется. Никита Член — непримиримый революционер, его даже сам Немцов побаивается. Он говорит возмутительные речи.
Стол гудит. Юбилейный ужин превращается в большой театр абсурда. Артур-Горемыка через стол клеит Хакамаду. Рядом с ним сидит его юная любовница Алина. Ей еще не хватает пары месяцев до совершеннолетия, и Артур (как он мне говорит в трезвом состоянии) терпит, уважает уголовный кодекс, хотя уже не раз восхвалял мне ее роскошно нестриженнуюписю. Что же он мне говорит в пьяном виде, я лучше не буду пересказывать.
Каждый несет свою застольную правоту.
С нижнего этажа на чай поднимается бывший начальник папы по секретариату Молотова, Борис Федорович Подцероб. Он — сталинист. Каждый раз, когда они встречаются с папой, он ругает последними словами Хрущева. При его появлении папа встает и подтягивается. Но Борис Федорович снисходительно машет рукой. За ним вплывает пухлым лебедем улыбчивая супруга, Софья Ивановна — она из дворянской семьи. Борис Федорович почтительно здоровается с Василием Филимоновичем Шаурой — тот уже долгое время руководит всей советской культурой, возглавляя соответственный отдел ЦК, ему подчиняется сама Фурцева. Он со студенческих пор влюблен в мою маму и к нам приходит в гости, зажав в ладони ее довоенную заколку.
— Когда ты закончишь аспирантуру, я возьму тебя в свой отдел. Но для этого надо вступить в партию. — Шауро жмет мне руку и грустно усмехается. — Я помогу.
Шауро всегда ходит с грустным лицом. Как Косыгин. По их лицам видно, что коммунизм строится нелегко.
— Ну чего ты там застрял? — говорит мне мама.
Я иду за стол. Я не вижу моего брата Андрюшу.
— А где Андрюша?
— Да вот он!
Андрюша разговаривает с О. Они бурно спорят.
— Твоего брата, — смеется О., — тошнит темой смерти.
— Ты знаешь, — говорит мне брат, — я теперь научился чувствовать людей, которые скоро умрут, и мысленно прощаюсь с ними.
О. смеется. Она всегда смеется, когда речь заходит о смерти. Брат быстро идет к выходу.
— Куда он? — спрашиваю маму.
— Он поехал писать статью, — отвечает мама с полным уважением к неведанной статье.
Мама стала резать свой коронный лимонный пирог с особой кислинкой. Я сел на свое место, возле отца.
— Кто это? — папа показал глазами на О.