У него на лице медленно выползала глумливая улыбка.
2. Запах самшита
— Государь!
Потомки аристократических русских фамилий, графья и князья Шереметевы, Шаховские, Трубецкие и другие, приглашенные на парижскую конференцию по случаю столетия Октябрьской революции, произносили слово «Государь!» таким зычным голосом, что казалось: Государь в соседней комнате пьет крепкий чай с лимончиком, звякает чайная ложка о серебряный подстаканник — но, отозвавшись на зов, в сапогах он войдет в зал, поднимется на трибуну и объявит бывшее не бывшим.
В конечном счете, объясняли потомки аристократических фамилий, похожие на больших крылатых гусей, Россия стала жертвой детоубийства. И дальше, сбиваясь на более свойственный им французский язык, добавляли, что в результате революции с 1917-го по 1953 год Россия не досчитались ста миллионов жителей, о чем, впрочем, пророчил и сам Федор Михайлович в книге «Бесы».
Вне конференции графья и князья делились на матерщинников, произносивших матерные слова не менее трубным слоновьим голосом, чем слово «Государь», и на ультрапатриотов, которые не покладая рук боролись с мировой русофобией и восхваляли мудрость нового султана.
— При чем тут султан! — возмутились матерщинники. — Это первый народный президент за всю историю России.
— Не зря в народе его называют Великим Гопником! — подхватили с уважением ультрапатриотические крылатые гуси. — Он зеркально отражается в народе, народ зеркально отражается в нем.
— Но гопник звучит не слишком позитивно, — усомнился я.
— Вы что! Гопники — это новое дворянство России.
— От слова двор, — не унимался я. — Докатились до дворни.
— Отщепенец! — разволновалась знать.
— Великий Гопник выдал нам всем русские паспорта, — воскликнули с душевной благодарностью князья-матерщинники.
— Народ в мистическом озарении хочет быть коллективным Великим Гопником, — добавили ультра-патриоты.
И дружно, все вместе:
— Один Великий Гопник, одна страна, одна победа! Слава России!
Благодаря конференции я поселился в Париже на улице Гренель в том самом особняке, в котором провел часть детства. Тогда посольство (теперь — резиденция русского посла) было для меня родовым гнездом, и мои умершие родители, казалось, по-прежнему гуляют по дорожкам сада или сидят у старого фонтана с золотыми рыбками, обложенного рассыпчатым, как рафинад, серым камнем. Благодаря давнишней дружбе с Послом я вернулся в детство и оказался в правом крыле особняка, где когда-то жил. Прежде чем заселить, Посол отвел меня в гараж резиденции и показал на асфальтированный, в масляных пятнах пол.
— Знаешь, сколько здесь трупов зарыто?
В детстве я вместе с посольскими детьми играл в этом гараже в прятки.
— Сами не знаем. Чекисты свозили сюда в 1920-е — 1930-е годы схваченных на парижских улицах, оглушенных хлороформом белогвардейских полковников и генералов, выволакивали из машины, добивали, закапывали.
Он нахмурился и вдруг истерически хохотнул. Взяв под руку, провел меня через двор к подъезду. Я вошел в щедро предоставленную мне квартиру, где останавливался во время своих визитов в Париж Никита Хрущев, подошел к высокому окну, по-французски упиравшемуся рамой в пол, открыл — погода той осенью в Париже была летней — и в нос мне ударил запах, который терзает меня всю жизнь.
Почти такой же зычный, как слово «Государь» — Государь, который нюхал самшит в своей Ливадии. И я понял, как-то обмякнув, что этот запах, в который я внюхивался повсюду, от Японии до Америки, от Польши до Испании, но которого мне так не хватало в Москве, вырвал меня, как страничку школьной тетради, из русского ненастья, низкого неба Октябрьской революции, продиктованной климатической тоской.
Вместе с платанами и каштанами набережных Сены и Люксембургского сада самшит (для непосвященных он пахнет кошками или даже кошачьей мочой) утащил меня в другой мир, где революция казалась расстройством желудка, молчанием певчих птиц. Я никогда из-за этого сраного самшита не стал «своим», не оброс командой, уверенной в своих наблюдениях, не примкнул ни к власти, ни к ее врагам, которые мало чем по своим повадкам черни отличаются друг от друга.
Самшит — что по-английски звучит особенно привлекательно — выбил меня из колеи. Стоя перед открытым окном, вдыхая этот запах, который оказался сильнее меня, я понял: именно потому я снова здесь, на Гренель, что в детстве нанюхался до одури самшита. Только в детстве со всеми этими самшитовыми грезами я и не знал такого имени «самшит». Впрочем, нечем особенно гордиться, если ты всего лишь ставленник детского запаха, заложник стриженных кустов.