— Верно ли, что вы сами участвовали в расстрелах на Донбассе?
Ерёма насмешливо молчал. Потом стал хохотать как безумный. Вот и теперь он принялся дико хохотать. Французы глазели. Они потом будут о нем рассказывать. О его хохоте и элегантной змейке-полусвастике.
— Кончай! — разозлился я.
Но он меня уже давно перестал слушаться.
— Вы все такие смешные! — задыхаясь от хохота, глумился он.
На его хохот вышла в прихожую О.
— Как это он оказался у нас дома? — недоумевает она.
— Французы пригласили! — ерничает Ерёма.
— Вон! Немедленно вон! — кричит О.
— Не уйду, — наглеет Ерёма. — Я, может, по либералам соскучился. Пришел посмотреть, как вы тут живете. А то, что я разгромил с друзьями твою выставку, так это от возмущения! Я — человек принципиальный. Сидеть тебе в тюрьме!
Я хочу ударить Ерёму, но при французах не хочется заниматься рукоприкладством.
— Иди за мной, — неожиданно говорит Ерёме О. — Мне надо что-то тебе сказать.
— Надо будет с тобой разобраться, — хмурится Ерёма.
Они исчезают на кухне.
— Мы остались с тобой в меньшинстве, — говорит мне Ирен. — У нас даже в посольстве есть люди, которые обожают Великого Гопника… Хуйня тоталь! В Москву с тайной миссией приехали израильские врачи. Они хотят с тобой встретиться, — шепчет Ирен.
25. Эмиграция
Когда гости ушли, мама обратилась к своей любимой застольной теме.
— Они хуже мертвых, — с ожесточением сказала она. — У мертвых хотя бы есть могилы.
Мама панически боялась, что я эмигрирую. С давних пор рассказывала ужасы о русской эмиграции. В ее рассказах эмигранты только и делали, что голодали, спивались, отчаивались, униженно просились на родину, стрелялись и вешались. В лучшем случае белые полковники становились ночными таксистами, графини — горничными, княжны — проститутками. Но затем и они, как и все остальные, стрелялись и вешались.
Моя антисоветчина началась с наглядных примеров. Наглядным примером была мама, которая пришла от Парижа в восторг на всю жизнь. Она считала французов высшей расой. Она во всем готова была брать с них пример: в одежде, еде, манерах. Она издалека любила и Россию, говорила, что в провинции живет много чистых, прекрасных людей. Но когда ее троюродный брат Геля в черном костюме и серой сорочке, с зачесанными назад волосами, приезжал к нам в Москву из Тамбова, она относилась к нему скептически. Наглядным примером был и мой папа, который работал на Советский Союз, но в душе тоже обожал Францию, правда, он был более молчалив.
Мы спорили с мамой до хрипоты.
Великий Гопник настежь открыл шлюзы народного счастья. Картонные фигуры русской культуры размякли и потекли.
Мама прожила в Париже с моим отцом много лет и пропиталась Францией насквозь. Папа занимал в Париже крупные должности. Одно время он был заместителем генерального директора ЮНЕСКО. Родители жили в элитном округе, на тишайшей, цветочной площади президента Митуара, если не шикарно, то привольно.
Они не слишком зависели от советского посольства, и папа гордился тем, что однажды увернулся от поцелуя взасос, которым его захотел наградить, вместе с орденом Дружбы Народов, известный целовальщик Брежнев. Отец как международный чиновник не имел права получать национальные ордена, даже награды своей страны. Брежнев, приехав с визитом в Париж, тайно вручал ему орден. Папа в последний момент подставил для поцелуя щеку. В свободное от работы время папа играл в теннис, а мама любила Францию.
Но чем больше мама любила Францию, родившую как будто специально для нее импрессионизм, простор Елисейских Полей, устриц и Кот д’Азюр, тем больше она боялась, что я эмигрирую. Да, я забыл добавить Матисса! Ах, как мама его обожала, особенно золотых рыбок и танец.
Чтобы как-то уравновесить свое обожание, она рассказывала нам в Москве за столом в тесной компании, что французы бывают ну такими глупыми… Вот, например, пожилая консьержка их барского дома, которая по совместительству убирала родительскую квартиру.
— Как-то раз я угостила ее кусочком черного хлеба, который привезла из Москвы. Она была в полном восторге, но при этом озабоченно спросила:
— Ах, какой вкусный хлеб, он у вас всем доступный?
Мы радостно ржали в ответ.
Наши ужины в родительской квартире на улице Горького превращались в нескончаемый спор. Все начиналось с ерунды, случайного замечания или обмолвки. Но с чего бы это ни начиналось, мы фатально съезжали на тему эмиграции. Например, обсуждали модную в 1990-е тему гомосексуализма. Тогда всех знаменитостей записывали в геи без разбору.