— Для нас, русских, стать эмигрантом — это все равно что поменять половую принадлежность! — провозгласила мама.
И понеслось!
— Это не аргумент! — качал я головой.
Моя польская жена сдержанно улыбалась. Она обычно не участвовала в спорах из деликатности, но тут не выдержала:
— Галина Николаевна, — сказала она, волнуясь, и потому с большим, чем обычно, неискоренимым польским акцентом, — зачем при мне ругать эмиграцию, если я сама эмигрировала только не на запад, а к вам в Россию?
— Ну это другое дело! — отрезала мама.
— Что значитдругое! — вскричал я.
— Но вы же можете ездить к себе домой в Варшаву!
— Да, может, — не унимался я. — Но живет-то она в нашем коровнике!
— Подумаешь, Польша! — мама презрительно махнула рукой.
Никита Член, со стоячим воротничком, верный кавалер моей младшей сестры О., оглядывал нас с нескрываемым страхом. Он, как я сказал, смертельно боялся моей мамы. Однажды, на ее ехидный вопрос, как звали Ленина, эрудит от страха выпалил:
— Василий Иванович!
Общий хохот. Студент выбежал из-за стола. Зацепился за ножку стула. Упал. Вместе со стулом. С ним случился припадок. Он забился в конвульсиях.
Отвернувшись от студента, мама возвращалась к спору со мной, постоянно усиливая градус антиэмиграции.
— Они хуже мертвых, — настаивала она. — У мертвых есть хотя бы могилы.
Когда я был маленьким, у меня сжималось сердце от этих рассказов. Мне было нестерпимо жаль эмигрантов. В детстве до двенадцати лет я жил вместе с родителями в Париже, и мне все время хотелось увидеть голодного русского эмигранта. Но когда я переехал в Москву учиться в советской школе и жить с бабушкой, то при этих рассказах меня стала душить злость:
— Но ведь они уехали из России из-за вас, коммунистов!
— Речь идет не о них, а о тебе, — возражала мама. — Тебе нельзя уезжать!
В отличие от меня О. никогда не перечила маме. Наши яростные ссоры с мамой были все-таки диалогом, в то время как моя младшая сестра считала диалог бесполезным. Обиднее всего было то, что с точки зрения здравого смысла мои родители были образцами порядочных людей. Но именно потому, что в них было свое собственное представление о культуре, наши отношения скатывались к абсурду. Будь они простыми, непритязательными людьми, мы бы нашли с ними общий язык. Но у них был и свой международный опыт, и свои жизненные установки, вкус, наконец, стриженные газоны на даче — все это мешало нашему взаимопониманию.
Градус антиэмигрантского настроения за столом у отца был гораздо ниже, чем у мамы. Казалось, что этот спор просто ниже его дипломатического достоинства, хотя скорее всего он, навоевавшись с Западом на работе, хотел мирного домашнего застолья.
Теперь, после его смерти прочитав его юношеские дневники, я не знаю, что и подумать: возможно, он бы и сам уехал, но его сдерживала верность присяге. Его аргументы в пользу жизни в России были блеклыми и приблизительными. Он пускался защищать нашу страну, исходя исключительно из солидарности с мамой. В 1990-е годы он вообще помалкивал. Он вышел из партии, но к Ельцину не испытывал больших симпатий и впал в политическую спячку.
Когда казалось, что семейное застолье уже окончательно испорчено, вдруг наступало перемирие. На стол подавались чайные голубые чашки дрезденского сервиза. Мама приносила на серебряном подносе из кухни высокий, того же сервиза чайник с бергамотовым чаем. Само разливание чая по чашкам примиряло спорщиков. Мама ставила на стол свой коронный лимонный пай — наступал мир.
Папа произносил тост за маму. Стоя. В этом тосте были слова о мамином уме, красоте и литературном таланте. Иногда тост затягивался:
— Она — человек, который…
— Володя, прекрати!
Тогда мы все просили, чтобы он продолжал. И все было бы хорошо, но тосты были каждый раз одни и те же, слово в слово. И когда наконец папа заканчивал тост, я чокался с мамой, как будто с ней вообще не спорил, и мама чокалась со мной вполне благодушно. В этот момент бабушка тоже поднимала бокал:
— И за бабушку! И за бабушку! — восклицала она раскрасневшись.
Все радостно бросались чокаться с бабушкой — ее призыв окончательно снимал напряжение и уводил абсурд в бесконечность.
26. Бабушка. Полдень с Зингером
— Вот уж кого не ожидал я здесь встретить, — сказал я, входя в конюшню, и дружески пошлепал его по колесу-колесику. Он скромно стоял в простенке. Он не откликнулся, но потянулся ко мне всем своим существом.