Наконец в какой-то июльский день, когда мы собирались идти купаться на Сену, недалеко от тех мест, которые изобразили импрессионисты, особенно Моне и Ренуар, ко мне подошла девочка по имени… господи, как ее звали? Вот имя Киры Васильевны я запомнил навсегда (и, может быть, она еще живет), а вот та девочка… у нее потом папа погиб на той самой автостраде, которая ведет из Парижа в Мант, уже в следующем году, но тогда… как ее звали? Кажется, Света, ну да, Света, и вот Света подходит и говорит: одолжи мне твои франки! Я хочу купить у подружки купальник. — Я говорю: — Сколько? — Она мне ужасно нравилась, эта Света. У нее папа работал в торгпредстве. — Пять тысяч! — Что? Так много! — А ты нарисуй! — Ты что, не знаешь законов рынка? — А мне и не надо. Дай пять тыщ! — Когда отдашь? — Как приедут родители. Настоящими, если хочешь. — У меня тоже настоящие. С моей подписью, — обиделся я.
Но деньги дал. Проходит воскресенье, погода прекрасная, черешни созрели, я поймал Свету за руку как настоящий банкир и говорю:
— Я с тебя даже проценты не беру. А ты даже в мою сторону не смотришь.
— А у меня нет денег, — говорит она. — Ни твоих. Ни родительских. Они не привезли. Нету денег.
— Ну ладно, — говорю я кисло, по-банкирски.
И пошел. Тут она меня догоняет. Глаза блестят черным блеском.
— А хочешь? — говорит. А дальше молчит.
Проклятый капитализм.
— Что хочешь?
— Не понимаешь? Пойдем в сад, рвать черешни.
— Пойдем.
— Дашь десять тыщ?
— Как это десять?
— Ну пять ты мне уже дал… Еще пять.
Я молчу.
— Чего молчишь?
— Ничего.
— Я тебе всё покажу.
— А если увидят?..
— Там трава высокая. Не увидят.
— Ну, пошли.
Приходим к старой черешне с желтыми ягодами. Мы немножко порвали ягод. Я держал желтые ягоды в руках. Она была в джинсовых шортах и фиолетовой футболке. Пионерка в американских джинсах. Я говорю, оттягивая развязку:
— Какие у тебя клевые шорты. Американские! Любишь Америку?
— Ой да! И эта футболка — тоже американская!
— А я люблю американские машинки. С клыками. Они выдвигаются при аварии.
— Врешь!
— Честное слово. Я сам видел!
— Я, — говорит Светка, — за три тыщи снимаю футболку, а шорты с трусами — за семь.
— Договорились.
Она быстро сняла футболку.
— Но тут же ничего нет! — разочарованно сказал я.
— Уже чуть-чуть есть! — возразила она.
— Чуть-чуть не считается! — сказал я.
Она покрутила попой, сняла шорты, осталась в трусах. Тогда еще все носили белые трусы. Это сейчас одинаковых женских трусов не найти, даже стринги и то все совсем разные, а тогда были только белые трусы. И у мужчин тоже. Только не в СССР. Там, в стране летающих в космос собак, всё было устроено по-другому. Стоит Света в белых трусах в высокой траве и смотрит на меня. А я — на нее. Время идет. Летит время. Скоро охрипший горн позовет на обед. И вдруг она, не снимая трусов, говорит мне:
— А ты… ты меня любишь?
Я обалдел. Я еще никому не говорил, что — люблю. Я даже Кире Васильевне не признался в глубоком к ней чувстве. Я говорю:
— А что?
— Нет, ты меня любишь?
Я тогда начинаю догадываться, что любовь сильнее денег, что даже капитализм можно растопить любовью. А, кроме того, я начинаю понимать, что я, кажется, люблю Свету.
— Ну, да, — выжал я из себя, мучаясь страшным смущением, потому что я был в то время очень стеснительным мальчиком.
— Докажи! — говорит мне Света, стоя передо мной в одних белых трусах.
— А как? — испугался я.
Какие-то странные мысли пролетели у меня в голове. Может, она хочет меня обмануть? Или… Может, она хочет, чтобы я от любви разделся? Или как? Может, как раз от любви и нужно раздеваться? А куда тогда девать деньги? Мы, тогдашние советские пионеры-атеисты, обладали только телами, душ у нас не было, и поэтому жить было легко и трудно одновременно.
— Как доказать? — говорит Света. — Очень просто!
Она вдруг закрыла глаза:
— Поцелуй меня.
Желтые черешни выпали у меня из рук. Я тоже зажмурился и шагнул к ней. Шагнул в неведомое, как в космос шагнули Белка и Стрелка.
Я сидел и в одиночестве ел куриный суп в ресторане ЦДЛ. Ресторан был пуст, только за два столика от меня какие-то мужики в серьезных костюмах обедали. В какой-то момент один из них встал и пошел ко мне. Это был русский посол в Праге — перестроечные времена. — Мы вот сидим с Сергеем Викторовичем, увидели вас и вспомнили вашу маму. Она написала очень критично о МИДе в своих мемуарах. Кажется, Нескучный сад? Да. В архивном управлении работала, верно? И обнародовала компромат на советское мидовское начальство. Смело! Ведь, правда, подонки? И мы вот с нашим министром Сергеем Викторовичем, — тот издалека кивнул мне, — когда прочитали, сказали друг другу, что нам бы очень не хотелось, чтобы кто-то вот так резко, но справедливо когда-нибудь написал о нас, выставил бы нас подлецами. Я не пошел жать министерскую руку Сергею Викторовичу в пустом зале ЦДЛ. И он тоже не подошел к моему столику. Разминулись.