— Ну, с чем пришел?
Я говорю:
— У меня порез. Нуждаюсь в подтверждении.
— Кто прислал?
— Диамант.
Он стал смеяться.
Страшным смыслом отзовется этот смех Диаманту.
Но никто еще об этом не знал.
— Отдирай пластырь!
Конец мне пришел.
У всех есть свой порез. У девчонки в трусах — порез. У всех женщин надрез. Порез и надрез. А у меня ничего — никого пореза.
Я оторвал вялый пластырь.
Лейтенант подошел.
Осмотрел кадык, мое горло — никакого пореза.
Гимнастерка-шимнастерка бренчит расстегнутыми пуговицами. Порез не обнаружен.
Еще пуще смеется военный врач, еще пуще хохочет, заливается, выворачивая наизнанку будущее полковника Диаманта.
Где-то стреляют из автомата.
Где-то воняет селедкой.
От капитана до следующего столба маршируют курсанты.
Полковник засел в своем походном кабинете.
У девиц есть порез, американцы на Луне, а я — на Земле, в медовый месяц, без пореза любимой моей жены, вообще без надреза.
Порылся в ящике лейтенант, военврач. Повернулся ко мне, подошел.
Приклеил на место моего розового пластыря новый, белый, широкий.
— Ну, иди, — говорит.
Настоящий полковник на плацу, где шишки и пыль, велел явиться к нему в кабинет со справкой о порезе.
Я стучусь.
Вхожу.
Он смотрит с такой ненавистью, что я даже забыл о своих подвигах и медовом месяце — сейчас вынет пистолет и убьет на месте.
Так и случилось.
Вынул — убил — кровь — нет меня.
— Где, — говорит, — справка?
— Справку, — рапортую, — военврач не дал — только рану промыл и новый пластырь приклеил.
Настоящий полковник, любимец собак и детей, весь выгнулся, оторвался от стола да как заорет:
— Только через мой труп сдашь экзамен!
А это, братцы, конец. Без этого экзамена никакого диплома. Жизнь искалечена.
Возвращались в Москву в поезде тихо. Только стукача избили в тамбуре. А так — ехали тихо. Я возвращался с медового месяца в полном смятении. Жизнь не удалась. Лузер ты, лузер!
Прошли две недели.
Настал сентябрь.
Пора на военную кафедру. Сдавать экзамен, который я никогда не сдам. Настоящий полковник не разрешит.
Вхожу на кафедру. Показываю пропуск.
Оборачиваюсь к стене.
Это как?
На стене висит портрет Диаманта.
В траурной рамке.
Только через мой труп.
Здравствуй, труп.
Кто виноват?
Как так случилось?
Кто убил полковника Диаманта?
32. Ученик Маркиза де Сада
Мама приходила в бешенство от моей прозы. Ее трясло. Она искренне считала, что мои рассказы обращены лично против нее. Ее мнение о моей прозе было таким же отвратительным, как у моих бесчисленных врагов. Они приговаривали меня к высшей мере наказания: отсутствию таланта, — расстреливали и закапывали. Но не проходило и месяца, как они эксгумировали меня, опять объявляли бездарным, расстреливали и снова закапывали. Вместе с моими врагами мама считала, что я за неимением таланта пишу для скандала.
— Как вы можете переводить такую гадость? — спрашивала мама мою неизменную немецкую переводчицу Беату.
— Как ты можешь общаться с этим плохим человеком? — спрашивала мама мою младшую сестру О.
Она и не подозревала, что выкинет дочь после ее смерти. Наконец, мама высказалась в отношении моей eˊcriture совершенно определенно:
— Я люблю твои ранние рассказы.
— Мама! — вскричал я. — Ну нельзя же всю жизнь писать ранние рассказы!
Тема моей литературной непристойности превратилась в срамную болезнь.
33. Великолепное предательство
В моем книжном шкафу большая черно-белая фотография. Три человека на осенней дороге в дачном поселке Красная Пахра. Каждый в себе. Без улыбок. Писатели трех поколений. Неравнобедренный треугольник.
Трифонов отказался участвовать в альманахе Метрополь. Сказавший мне об этом Аксенов развел руками и усмехнулся. Потеря велика, но надежд на Трифонова с самого начала было мало. Я не сомневался, что он откажется. Аксенов уверял в обратном: недооцениваешь революционный заряд Трифонова!
Да ну! Весь его заряд ушел в книги и либеральную гримасу на серовато-зеленоватом, не слишком здоровом лице с неловкими очками.
Трифонов казался мне тогда рыхлым не только физически, но и эстетически. При этом я запоем читал его романы, гордился знакомством. Восхищенно смотрел на него, когда он шел кланяться публике после спектакля на «Таганке». Лучшей судьбы у писателя не бывает! Он был (по мне) старым, всего на пять лет младше моих родителей, и у нас с моей мамой Трифонов был общей страстью.