О. пьяно покачала головой:
— Не знаю.
— Что не знаешь?
— Это вышло из-под моего контроля. Извини!
Она отрыгнула и потянулась за бокалом:
— Наливай!
То, что в результате потепления потекла сибирская вечная мерзлота, это, конечно, пугает, но то, что потекли мозги — это сумерки сознания.
Глупость — героиня нашего времени.
В отличие от тупости, глупость неуловима. Ее нет, но она есть.
Глупость прет со всех сторон.
А что, разве раньше было не так? Было меньше глупости?
Не меньше, но глупость в наши дни переродилась. На наших глазах триумфальное шествие глупости по планете превратилось в смертоносную болезнь, схожую со стародавней чумой или спидом, или, наконец, ковидом. Что еще? Испанка, унесшая в 1918–20 годах 50 миллионов жизней….
С чего все началось?
Не знаю. Мы все, признаться, любим глупость. Но по-разному. Либеральный язык запрещает критический разговор о глупости. Кто я такой, чтобы считать другого дураком, а уж тем более другую — дурой!
Таким образом, дураки исчезли в Европе, чтобы вернуться в нее смертельной эпидемией.
А у нас во дворе, в родном царстве-государстве мы слились с глупостью, смешав ее с заматерелой ордынской жестью, и под управлением Ивана-дурака Москва одомашнила понятие глупости.
У нас глупости, Балуев, болтаются между ног.
Но я и сам стал уступать глупости шаг за шагом. Из молодого оловянного солдатика я постепенно превратился в оазис терпимости. Любая глупость начинается с твоей собственной. В этом состоянии и настигла меня мировая эпидемия.
40. Моя Красная Площадь
Моя полногрудая антижена Шурочка вчера вечером объявила себя Красной Площадью.
— Бог с тобой, Шурочка! — вскричал я. — Ну какая же ты Красная Площадь!
— А что, не похожа?
— Нет.
— Ни капельки?
— Нет, а что?
— Приглядись получше. — И тут Шурочка объявляет вроде как дикторским голосом: — Говорит и показывает Красная Площадь!
Я принял внимательный вид.
— Вот смотри, — тоном гида сказала Шурочка, — тут у меня в подмышках засел Василий Блаженный… Видишь?
— Шурочка! — воскликнул я. — Красная Площадь — это сердце Москвы и Московской области. Не надо так про Василия Блаженного! Он же у нас, прости Господи, местный Ренессанс.
— Сам ты Ренессанс, — хмыкнула Шурочка. — Смотри дальше! Вот здесь вдоль по мне ползут танки. Видишь?
— Ну, допустим!
— Ты видишь, как их много! Ты видишь, как они ползут?
— Да. Вижу. Ползут.
— А здесь у меня лобное место.
— Шурочка! Бог с тобой!
— А я и так стыжусь, разве не видно? Ты вглядись. На моем лобном месте выставлены отрубленные головы стрельцов.
— Бедные парни!
— Я начиналась, друг мой, как большая поляна, поросшая клевером. Пустошь, по ней зайцы прыгают и ползут по-пластунски татары взять Кремль. Их видно издалека и — всё… Татарам капут!
— Ух ты! — не выдержал я.
— А как порешили татар, стала я, дорогой ты мой человек, торговкой, обросла лавками, башмаками, попами… Попы кусали калачи…
— Что ты несешь? Какие калачи?
— Попов с меня снимали и звали в домовые церкви, а те пугали: не сторгуемся — съем калача и тогда службы не будет…
— Как это?
— Подожди, опять ползут танки… Ну так вот. Обросла я лавками, попами, цирюльниками, и стали они меня стричь сверху донизу, так что волосы клочьями покатились по ветру и лезли мне вот сюда, в ротовое отверстие.
— Понял!
— А потом я начисто сгорела! — Шурочка отрыгнула. — Сгорела на хрен дотла! И тогда стали называть меня Площадь-Пожар. Или Пожарная площадь.
— Шурочка! Ты, по-моему, много на себя берешь.
— Такова моя женская участь, — скромно сказала Шурочка. — Хочешь быть моим рабом?
— Это как?
— Будешь лизать мой Исторический музей. Видишь его?
— Большой он!
— А вот здесь у меня, — она повернулась на бок, — мавзолей Владимира Ильича. — Она похлопала себя по бедру. — Значит, будешь моим рабом?
— Лизать твой Исторический музей?
— И мавзолей будешь лизать… А дальше — отхожее место.
Внезапно Шурочка заговорила стихами:
— А тут, — она круто развернулась другой стороной, — у меня, можно сказать, целый ГУМ! Здесь я наряжаюсь, закупаю белье экзотическое, вот такое, черное… А грудь у меня похожа на ташкентские дыни. Руки загребущие… — схватила меня за горло и притянула к себе.