— Дырки завидущие… — задохнулся я. — Шурочка, кончай душить!
— Это не я душу — этоона тебя душит!
Мое лицо стало пронзительно синим.
— А дальше отхожее место, — запричитала Шурочка, отталкивая меня. — Чего тут только со мной ни делали! Демонстрации, похороны, вожди, чекисты, маршалы на ракетах, Гагарин с саблей на лошадях, народные гуляния, свадебные наряды, голубые елки-палки, протесты против ввода войск в эту, как ее, Прагу! А я вот лично была за ввод. Вводите на здоровье! Вводите скорее! Ах! Уже ввели… Я же — ты чё! — ириска-милитаристка! В общем, всего у меня здесь понемногу: самосожжения, парады победы, рок-концерты и, веришь, яйца в меня вбивали — куранты тикают, звезды вращаются, чувственные башни поднимают свои красненькие головки, белые салюты слепят глаза.
— Ты — площадь, — согласился я.
— Нравлюсь я тебе? Недаром зовут меня Красной!
— Ой, нравишься, очень!
— А Ваньку Блаженного хотели у меня отобрать. Каганович уже потянулся за Ванькой, а Сталин ему — положь на место! И Ванька остался со мной на века. Ванька, ты слышишь, я с тобой разговариваю! Ау, Блаженный! Не откликается! Спит в подмышках мертвецким сном!
— Да какой же он Ванька! Он же Василий…
— Ванька, Василий — без разницы! Куда он делся? Это не церковь. Это глюк. Наркотическое явление.
— Согласен. Самый психоделический храм в мире. Смесь выдавленных мозгов, сбитых сливок и коровьей лепешки — это, Шурочка, уникум.
— Уникум? Не могу на него положиться…
— Зато я тут, Красная площадь, — заверил я Шурочку. — Положись на меня!
— Послушник! — закряхтела Шурочка. — Я-то что? Хоть сейчас на тебя положусь.
— Ну давай!
— Я — честь и совесть нашей эпохи, пацаны! — положилась на меня Красная площадь.
— Какая эпоха, такая и честь, — почтительно захрипел я.
— Опять по мне ползут танки, — почесалась Красная Площадь.
— Не обращай внимания, Площадь! Пустяки! Пусть себе ползут.
— Сейчас я лежа отдам тебе честь! — обрадовалась моя антижена, вытягиваясь во всю свою длину и блестя дождливой брусчаткой.
— Что ты! Что ты! — замахал я руками. — Оставь, Шурочка, свою честь при себе!
41. От первого лица. Великий Гопник впадает в детство
— Давай поиграем в нищету, — сказал я.
Это была моя любимая игра. Мой немецкий друг Генрих Ш. знал это и не мог отказать.
— С удовольствием.
— О каком удовольствии ты говоришь? — усмехнулся я, по привычке мотнув шеей. — Это мучительная игра. Ночные прогулки с ножом в кармане, переодевания, драки, разбитые в кровь носы. Мы вернемся в мое детство. Детство не знает компромиссов. Мы будем голодать. Мечтать о банане и буханке белого хлеба.
— Годится! С удовольствием! — воскликнул Генрих.
— Без всякого удовольствия! — я рассердился на друга. — Мы подвергнемся всем бедам моего детства. Переживем его снова.
Я сглотнул, ослабил узел галстука, задрав подбородок и сильно вращая головой.
— Хочу… — возбудился Генрих. — Я хочу нырнуть в твое несчастное детство. Я и сам-то был простым парнем из рабочей семьи…
— Все равно вы жили лучше, — гримаса перекосила мое лицо. — Мы вас раздолбали в войну, а вы все равно жили лучше нас, победителей! Американцы вас кормили! А мы…
Генрих смущенно захохотал.
— Мне тоже было нелегко, — признался он с красным, отсмеявшимся лицом. — Но как ты восстановишь детство? Впрочем, ты всё можешь. Ты — маг и волшебник!
— Мне все можно, — кивнул я. — В этом-то вся и беда. Потому и тянет в детство, где всё было под запретом. Мы отправимся с тобой в Петербург. СБП оцепила весь район. Это будет сценой нашего спектакля.
Актер занес руку и остановился в смущении. Бить или не бить?
— Стоп! — заорал я. — Ты неправильно играешь! Детство не знает компромиссов. Бей меня сильнее. Бей!
Здоровенный актер изо всей силы ударил меня. Я пытался защищаться. Я завопил на весь двор тонким голоском, но никто даже не высунулся из окна. А кто мог, собственно, высунуться? В этом серо-желтом дворе, где серая краска стен в разводах дождей переходила в желтую, а желтая — в серую, где углы домов и подворотни глумливо выглядели обветшалым кубизмом, стояла звенящая тишина. И только где-то высоко в темном небе тарахтел полицейский вертолет-надсмотрщик.
Всех жильцов по случаю игры выселили из квартир, и кто там притаился в опустевших комнатах, СБП или крысы, никто не знал. Впрочем, в некоторых окнах за занавесками для правдоподобия горел тусклый свет.