Актер колошматил меня со страшной силой. Генрих не выдержал, выскочил из подъезда, откуда через окно он наблюдал мое детство, бросился на помощь:
— Нельзя так сильно бить! — закричал он актеру с сильным от волнения акцентом, прижимая руки к груди. — Вы испортите лицо моему русскому другу!
Актер с недоумением глянул на Генриха и, бесцеремонно оттолкнув немца, продолжал уже с видимым удовольствием лупить меня.
— Я вызову полицию! — завопил Генрих, шаря по карманам в поисках мобильного телефона.
— Не порти мне детство! — заорал я на него. — Иди в подъезд!
Генрих повиновался.
— Ну что ты остановился? — обратился я к здоровенному актеру. — Бей!
Актер примерился и мощным ударом сбил меня с ног. Я грохнулся на землю, подняв столп пыли.
— Молодец! — сказал я актеру, очухавшись, поднимая голову и вытирая кровь. — Тянешь на Госпремию. Так… Кто там следующий?
Вместо ответа в темном дворе появилась пара: он и она. Уныло переругиваясь, они шли довольно быстро усталым шагом, желая поскорее добраться до дома и рухнуть. Он был какой-то ущербный, ему не хватало то ли глаза, то ли уха, как у Ван Гога, то ли руки, то ли ноги, хотя все у него вроде было на месте. Она несла ведро, в котором лежала серая, мокрая тряпка, как будто облезлая плоть речного поверженного монстра.
— Ты все мои деньги просаживаешь на свои гребаные лекарства, — сказала она мужу, останавливаясь возле меня, лежащего в пыли. — Мне надоело мыть подъезды ради твоих червивых потрохов!
— Чего ты несешь! — обозлился отец. — Я скоро вылечусь, вот увидишь…
— Скоро! Не верю! — она поставила ведро на землю и закрыла лицо руками. — Хоть бы ты сдох!
Отец пожал плечами:
— Придет время, сдохну, — примирительно сказал он.
— А ты чего тут разлегся? — вдруг разглядела меня мать. — Опять побили? Ну почему всем нравится тебя, сопливого придурка, бить? Иди домой!
Я не отозвался. Я почувствовал родной резкий запах материнского пота, и мне стало сладко.
— Не хочешь, можешь не приходить!
Она решительно дернула ведро за скрипучую ручку и двинулась дальше. Отец поспешил за ней.
Я поднялся на локте, посмотрел родителям вслед.
— Как живые… — вздохнул я. — Введите девчонку! Ольку! Пусть меня утешает.
— Любовная сцена, — возвестил на весь двор невидимый громкоговоритель.
В темный двор вбежала девушка, в которую я был когда-то влюблен. Она подошла ко мне, присмотрелась.
— Приветик! Ты чего тут валяешься?
— Здорово! Меня побили, — я шмыгнул носом.
— За что? — резко присела рядом Олька.
Она так резко присела, взмахнув легким платьем, что у нее между ног открылась белая полоска трусов, которая ярко сверкнула в темноте двора. Я заморгал от видения, шумно вздохнул:
— За что? За что? — передразнил я Ольку. — За то, что я маленький!
— Ну да, ты — Окурок! — согласилась она. — Но это еще не повод…
Она вдруг резко вскочила на ноги.
— Ты чего уставился? Трусов что ли не видел?
— Трусы-то я может быть видел, — я утерся ладонью. — А вот что там дальше, никогда.
— Показать? — с вызовом спросила Олька. — Трусы у меня импортные. Польские! — с гордостью добавила она.
— Покажи польские, — неожиданно сказал я толстым голосом. — Пожалуйста…
Я редко употреблял слово «пожалуйста», но тут вставил.
— Что, правда, показать? — Олька задрала платье.
Белые трусы ударили мне в глаза, как будто луч маяка в Кронштадте. Я весь напрягся. Олька была красивая, рослая. Тут снова из подъезда выпрыгнул Генрих:
— Я тоже хочу посмотреть!
Олька задумалась.
— Нет! — вдруг жестко сказала она, не обращая внимания на немца. — Ничего я тебе не буду показывать! Пусть тебе Валька показывает. Она всем у нас во дворе пацанам показывает за эскимо на палочке!
— Но Валька-поганка… она некрасивая!
— А ты думаешь, сам красивый? Урод!
— Не переходи на личности! — вдруг взвизгнул я. Слышать о себе как об уроде мне было невмоготу. — Хватит! Следующая сцена!
Олька гордой походкой ушла со двора. Генрих тихонько ретировался в подъезд.
— Перестаралась! — я посмотрел ей в спину. — Кто она такая?
— Мегазвезда! — подлетел ко мне на всё готовый пресс-секретарь Чучуев. — Играет в модных телесериалах.
— Пизда! — поморщился я. — Отправь ее… куда подальше… на Сахалин! Следующий номер! Нет, стоп, перерыв!
Ко мне бросилась медсестра промыть раны, но я отмахнулся. На дворе накрыли походный стол, чтобы я перекусил. Я сел на складной стул, позвал Генриха и оглянулся. Два официанта в белых смокингах несли во двор два серебряных подноса. Не успели они разлить по чашкам горячий чай, как я зарычал на них, брезгливо отталкивая от себя тарелки с бутербродами.