Шлюзы открыты.
Но в конце концов опять будут править осенние мухи.
Ответим новым серебряным веком на столыпинскую реакцию, на столыпинские вагоны и галстуки. Но где же эти таланты?
В дальней перспективе в желудке России начнется новая война двух изводов: имперского и европейского. Но надеяться на то, что народ когда-либо заразится европейским духом, крайне сложно. Надо будет дождаться нового Петра Первого с его принудительными проевропейскими реформами. Его пока что не видать.
О. объявила мне, что она сбежит (у нее подписка о невыезде).
— Боже, как мне надоела Россия!
Она сорвала с шеи длинный красный шарф, бросила на кресло, и попугай-жако Шива озабоченно крикнул ей:
— Там холодно?
— Да, Шивочка, — румяная, красивая, она обернулась к большой клетке. — Очень холодно. Мороз крепчает. Скажи, Никита!
— Привет, Никита!
— Мы собрались свалить, — объявил Никита Член.
— У него есть латышское гражданство. Уедем в Ригу. Дальше — в Америку. А тебе что, не надоела Россия?
— У меня с ней особые отношения.
— Она тебя приспит, как свинья, и даже не заметит.
— Ну так вали в свою Ригу! — сказал я равнодушно.
— Россия загрызла своими проблемами. У нее то одно болит, то другое. То она страдает комплексом неполноценности, то — величия. То она жалуется, что ее обижают, то она кого хочешь обидит.
— Интересная страна, — заметил я.
— Для вас, писателей, да, но для простого человека…
— Это ты, простой человек?
О. достала из холодильника запотевшую бутылку водки. Налила в граненую рюмку:
— За отъезд!
— О! — сказал я. — Америка…
— Что Америка?
— Пластмассовая страна.
— Сам ты пластмассовый!
— России нет, — выкрикнул Никита. — Россия — мертвая страна. Она умерла. Это гниющий труп, по которому, как муравьи, бегает перепуганное и пьяное население. Самые разумные соскакивают с трупа.
— Я где-то читал, — спокойно сказал я, — что Пастернак сказал кому-то из близких, кто хотел эмигрировать: «Напрасно едете. Здесь все несчастья мира можно списать на режим, а там лицом к лицу оказываешься с мерзостью человеческой природы».
— Да, знаю, — сказала О. — Но ты противоречишь сам себе. Тут душа, как ты всегда говоришь, голая, а оказывается она завернута в мерзости режима… А там она ни во что не завернута. Вот и изучай ее сколько хочешь!
— Нет, — сказал я. — Там она прикрыта комфортной жизнью, а здесь режим сорвал с нее все покровы.
— Россия пережила всё, — раскраснелся Никита, — Революцию, Сталина, Брежнева, перестройку. Ельцина пьяного… Но Великий Гопник ее добил… Интеллигенция кончилась, народ превратился в жителей… И вы тоже кончились, меньшевик! — смело указал он на меня.
49. Василиск. Ночь перед войной
Мы даже не ожидали, что так красиво проведем вечер. Я сказал, чтобы они взяли такси и приехали в деревню Аносино и стояли напротив женского монастыря с яркими, красно-белыми стенами индийских ашрамов. Но таксист непонятно зачем высадил их в соседней деревне Падиково, неподалеку от кладбища, которое так быстро заселялось новыми жильцами, что я просто диву давался. Наконец, я увидел их возле магазина «Цветы-24». Одна в белом пальто, другая — в черном. Одна с лицом медового цвета, другая — бледная, но с дорогим профессиональным фотоаппаратом, который вылезал у нее из сумки. Я погрузил их, шикарных телок, в свою большую машину, и хозяин магазина «Цветы-24», куривший на улице, посмотрел на меня с нескрываемой завистью.
— Он думает, что мы — проститутки! — захохотали 30-летние телки.
Хохот стоял в машине до самой дачи. Когда мы стали выгружаться, они спросили, а где семья, и я сказал, что семья в Москве. Они удивились, потому что думали иначе. Веселье вышло спонтанным, непредсказуемым. Мы еще по дороге ко мне закупили вина, но так, в разумных пределах: каждому по бутылке. Смешно сказать: мы встретились для того, чтобы помочь нашей литовской подруге с медовым лицом остаться работать в России режиссером, и первые полтора часа мы пили вино и говорили о проблемах вида на жительство и прочей ахинее. Литовка написала о своих страданиях обрести желанный статус на самый верх, чем перепугала всех, кроме самого верха. И она бойко, с легким акцентом, рассказывала о том, как ее в ментовских кругах посчитали не то провокатором, не то невинной жертвой литовского воспитания чувств. В конце концов бюрократы поняли, что самый верх ею не заинтересовался и бросили на произвол судьбы.