Ее столкновение с закрытым докладом Хрущева на ХХ съезде было шоком.
Еще больше ее шокировала история антипартийной группы в июне 1957 года — вместо марша к коммунизму она почувствовала подковерную борьбу за власть.
Затем Пастернак. Она любила его стихи. Она была в ужасе.
А Венгрия? Ну, насчет венгерского восстания у нее еще не было четкого мнения. Оно пришло с подавлением пражской весны.
Ее чистая душа попадает в грязные воды своего времени. И восстает. Вместо того, чтобы упиваться знакомствами с великосветским Парижем, титулованными особами, она оплакивает советских актрис. У Тани Самойловой во время головокружительного успеха в Каннах, после показа фильма «Летят журавли», на скромном платье порвалась бретелька. Мама нашла в своей сумке булавку. И с замиранием сердца думала о том, что вторая бретелька может тоже порваться в любую секунду.
Все спрашивают, почему я уехал из России. Да, нет, отвечаю, не я уехал. Это Россия уехала из меня.
В отличие от подавляющего большинства мидовских дам, с их шкурными интересами, мама увидела то, что в тех кругах считалось чуть ли не госизменой — она увидела гнилость, подлость, мерзость советского строя и написала об этом в середине 1990-х пронзительно честную книгу «Нескучный сад».
Стародавние представления о мягком свете русской ментальности имеют, наверное, основание — сужу по идеальному образу мамы. Возможно, что когда-то так и задумывались важные качества русской души — чистота, бескорыстие, неприхотливость — но, налетев на непреодолимые обстоятельства, душа занемогла. Тем не менее, она все еще надеялась на свое превосходство, которое стремительно теряла.
— Ты пойдешь на поэтический вечер на корабле? — спросила мама папу на следующий день.
— У меня ужин с президентом, — ответил папа.
— А я могу пойти на корабль? — дрогнувшим голосом спросила мама. Папа посмотрел в сторону:
— Как хочешь.
Зал на «России» был забит до предела. Многие стояли вдоль стен. Евтушенко выступал в белой рубашке, которая напомнила маме ностальгическую картину зимнего русского поля, на которое вот-вот выйдут волки. Он был так артистичен, что капитан корабля спросил мою маму:
— Он что, заканчивал театральное училище?
Отработав концерт, Евтушенко выпил шампанского с капитаном и посмотрел внимательно на маму, которая была одета в обтягивающее ее красивую фигуру платье с блестками:
— Я хочу вам прочитать стихи, которые я бы не прочитал на широкой публике.
Капитан засуетился и куда-то канул. Евтушенко оглянулся:
— Здесь неудобно читать. Пойдемте ко мне.
— Куда?
— В каюту. Там просторно.
— Я не пойду.
— Я до вас не дотронусь, — сказал поэт. — Честное слово. Пойдемте.
— Я не верю мужчинам, — сказала мама как-то уж очень по-провинциальному.
Евтушенко расхохотался.
— И правильно делаете. Но я — не мужчина.
— А кто?
— Я такое же облако в штанах, как Маяковский. Помните? Он сказал своей спутнице по купе, которая его боялась — я облако в штанах! Правда, гениально? Я обожаю Маяковского.
Они куда-то быстро шли по «России».
— Меня сегодня спрашивает вашпрезидент: «Вы кого больше любите: Маяковского или Есенина?» Ну не дурак ли?
Мама задохнулась от обиды за президента Сенгора и даже остановилась:
— Но это невежливо!
— Если поэты были бы дипломатами, они бы ничего не написали, — сказал Евтушенко.
Они снова быстро шли по палубе.
— Так вот! Он меня спрашивает, кто лучше: Маяковский или Есенин? А я, — он вскинул руку, и тут мама увидела его дорогущие перстни, — я ему говорю: а что лучше, помидоры или огурцы?
— Вы по-английски с ним…?
— По-всякому. Я срезал его!
Широким жестом он распахнул дверь в каюту. Мама пристально посмотрела на него.
— Даже пальцем не трону. Клянусь!
Они сели за столик. Евтушенко достал шампанское.
— Я не буду, — сказала мама.
— Не любите? Тогда коньяк?
— Нет, тогда уж лучше шампанское.
— Вы, конечно, знаете, что я написал о Долматовском. Но это касается и меня самого:
Ты Евгений, я Евгений. Ты не гений, я не гений. Ты говно, и я говно. Я недавно, ты — давно.
Он поник головой. Мама с жалостью посмотрела на него. Он ведь такой же, как она: ранимый и беззащитный. Он переживал свои компромиссы с советской властью. Он продавался за поездки за рубеж. Ну не совсем продавался, но чуть-чуть. Евтушенко не поднимал голову. Было непонятно, то ли он уже напился, то ли страдает. Скорее всего, и то, и другое.