— Ты прав, — сказал он. — Я тоже так думаю. Но я бы не осмелился…
Мама во многом оказалась права. Наши отношения с «женой» кончились отвратительными сценами, разрывом, судом и полным крахом.
Но есть вещи, которые я никак не могу понять.
Да, я нарисовал в «Хорошем Сталине» нашу семью неоднозначно. Маме, может быть, досталось в этой неоднозначности больше, чем отцу. Но расстреливать меня таким письмом было слишком жестоко.
Конечно, вечер разборок выдался чудовищным.
Во время ужина произошла схватка. «Жена» не выдержала накала страстей и поддалась им. Да, она наорала на моего отца, что было нестерпимо. Но по сути дела папа был ведомым, и я по-прежнему считаю, что мама плеснула керосином на наше накаленное выяснение отношений, перевела в плоскость разрыва.
57. Мы с тобой мужики хитрые
В моем городе есть улица Алексея Лосева.
— Мы с тобой мужики хитрые, — сказал последний русский философ Алексей Федорович Лосев поздно ночью в своей квартире на Арбате. Я принес ему две пачки журналов «Вопросы литературы» (сентябрь,1985) с нашей беседой. Самое начало перестройки.
Возможно, первая напечатанная перестроечная беседа. Евгения Кацева (когда-то мамина подруга, но отлетевшая от нашей семьи при Метрополе и так никогда и не вернувшаяся дружить с мамой), ответственный секретарь журнала, сказала мне прямо, что лучше этой беседы я никогда ничего не создам. В общем, «умри, Денис, — лучше не напишешь!»
Лосев поразил меня тем, что знал наизусть стихи Серебряного века и афоризмы Розанова. Всю эту запрещенную мысль он нес с собой несколько десятилетий, через арест, ГУЛАГ, запрет заниматься философией. Власти велели ему, после выхода из тюрьмы, заниматься Древней Грецией. Он стал крупнейшим специалистом по древнегреческой культуре, отдал ей десятки лет. Когда я его спросил, любит ли он Древнюю Грецию, он покачал головой:
— Нет.
Он хотел выгнать меня во время нашей беседы, когда я спросил о его заключении. Он встал и закричал:
— Вон!
На шум вбежала его жена, университетский преподаватель философии.
— Он меня спрашивал о Мейерхольде, — гневно сказал Лосев, — Его жену зарубили топором!
— Но ведь Мейерхольда давно реабилитировали! — сказала жена.
— Правда? — удивился философ.
Память террора была для него сильнее памяти оттепели. Однако наступил перестроечный год, и Горбачев сказал, что человеческие ценности важнее классовых.
Я пришел к Лосеву с этими новостями.
— Ну, это серьезно, серьезно, — задумался он.
И вот наконец вышел журнал с нашей беседой.
Он обнял меня, в своей черной монашеской шапочке — куфье. Это был последний русский философ. Он утверждал, что миф сильнее реальности, потому что он и есть реальность. Я никогда ни до, ни после этого объятья не чувствовал в себе такого (даже страшно сказать!) душевного подъема. Лосев передал мне, как Святой Дух, какой-то особенный дар.
58. Бульвар американских писателей
Они выступили в мою защиту, когда нас с Поповым выгнали из Союза писателей. Стайрон, Воннегут, Артур Миллер, Апдайк, Олби.
Из них я лично знал только Артура Миллера.
Вечер на его вилле в Коннектикуте. Я, конечно, как все, когда пожал ему руку, тут же подумал, что этой рукой он мял сиськи Мэрилин Монро.
Ужин. Шумная компания богемных гостей решила проэкзаменовать меня на вшивость. Они навалились на меня (любимое слово папиной дипломатии, ненавистное мне — навалились!). Им хотелось знать, настоящий я или липовый. Впрочем, их больше интересовало, настоящая или липовая у нас перестройка. Допрос длился 15 минут. Они были вроде бы удовлетворены и тут же отстали.
Меня посадили за один стол с Филипом Ротом, мы с ним ели не помню что и говорили о смерти. От него за версту пахло смертью. Настоящий рассадник смерти. В сущности, как все умные атеисты. Но писатель, по-моему, может быть только вынужденным атеистом, когда его перекормят религией, как меня в университете перекормили марксизмом. О., которая ненавидит говорить о смерти, патологическая non memento mori — терпеть не может Рота.
Однако в успешных американских писателях есть какая-то несокрушимая сила. Они как будто выдолблены из скалы, как американские отцы-основатели, даже если они подвержены депрессии, скупости, ненависти к женщинам. Наши же постсоветские писатели почти все поголовно гнилые.
59. Польская улица
Еще в советские времена я спросил у литературных диссидентов Варшавы, Тадеуша Конвицкого, Виктора Ворошильского и других, за кого бы они отдали дочь, если бы был такой выбор: за русского, еврея или за немца.