— Как?! — снова взорветесь вы. — Красную площадь любят все! Весь мир! Все на ней фоткаются, делают селфи, все ей восхищаются, она — еще больше, чем Пушкин — наше всё, и даже больше, чем всё!
— Нет, я в детстве любил Красную площадь…
— А что непонятно? — воскликнул бывший рыжий реформатор Межуев с председательского кресла. — Ваш подпольный альманах Метропольв 1979 году нанес мощный идеологический удар по советской системе. Так?
Я кивнул.
— Лучшие писатели выступили против нее! Кто там у вас был?
Недавно я рассказывал в штаб-квартире технологий будущего у бывшего рыжего реформатора Межуева об альманахе Метрополь. Ему исполнилось 40 лет.
— Культура, по-моему, — это борьба с энтропией, — предположил я. — Наверное, это и есть назначение человеческого проекта в целом.
Зал будущих технологий настороженно слушал.
— В этом контексте Метрополь, — продолжал я, — объединивший двадцать с лишних настоящих писателей, стал реальной борьбой с энтропией, которую и олицетворял собой Советский Союз. Метрополь— это литературная атомная бомба.
Я рассказал собранию, как я придумал ее конструкцию в 1978 году, когда жил напротив Ваганьковского кладбища, как соблазнил Аксенова, Битова и Попова принять участие в ее разработке. Акция удалась. События развивались стремительно. Государство ударило по всем авторам альманаха. Но больше всего пострадал ни в чем не повинный мой папа — он потерял работу в Вене, где тогда был послом СССР при международных организациях.
— Ну, да, ведь литературный кружок Шандора Петёфи спровоцировал венгерскую революцию 1848 года. Все сходится. Я — провокатор перестройки, — усмехнулся я. — На эту роль меня выдвинул с враждебной стороны и главный палач Метрополя, тогдашний московский литературный начальник Феликс Кузнецов. Он и позже никак не мог успокоиться. Советский Союз уже давно развалился, а он позвонил на телеканал «Культура» и объявил, что я создал Метрополь по заданию ЦРУ. Впрочем, перед тем, как умереть, он захотел со мной повидаться, передал это через какого-то поэта, но я сказал поэту нет. Я не желал умиравшему палачу зла, но и видеться не захотел.
— После Метрополя советская система уже не смогла регенерироваться, — подчеркнул Межуев. — Она треснула! Она даже не смогла как следует наказать вас, никого не посадили, никого не убили. Досталось только вашему отцу. Метрополь стал предвестником перемен. Плюралистическим подходом к реальности. А кто придумал Метрополь?
— Ну я, — сказал я.
— Ну так вы и уничтожили Советский Союз!
Зал рассмеялся — шутка удалась. Я, может быть, и не уничтожил Советский Союз, но мне всегда хотелось это сделать.
9. Спущенные штаны
Я стал невольным свидетелем последних минут Советского Союза. 25 декабря 1991 года я ужинал у моей американской подруги Найны в знаменитом Доме на Набережной (Москва-реки), когда-то построенном для сталинских министров и прочей советской знати — прямо напротив Кремля. Не помню уже как, но мы с Найной вылезли из-под пледа и припали к окну. Где-то без двадцати восемь я увидел, как медленно спускается огромный красный флаг над Сенатским дворцом Кремля. В этом было что-то унизительное для державы. Как будто с нее, действительно, снимали штаны. И вот вознесся новый — трехцветный. Антибольшевистский символ демократии, с которым Белая армия в гражданскую войну воевала с режимом Ленина. Безумный сон и фейерверк надежд. Казалось, страна становится родной. С ней можно наконец обняться.
Что было в Кремле после спуска советского флага?
Передав министру обороны ядерные шрифты, Горбачев уже как бывший президент пошел ужинать в Ореховую гостиную вместе с пятью близкими людьми. Никаких других проводов Горбачева не состоялось.
Я вышел на вечернюю улицу. Уныло ездили среди снегов редкие машины, никто ничего не понял. Думали, наверное, что просто сменили вывеску — вместо СССР будет СНГ. Один черт.
10. Истоки
Пришел как-то раз ко мне французский просветитель с дикими глазами, говорящий по-русски.
Рассказывает: я с ним ужинал давным-давно, в Санкт-Петербурге, онеще портфель носил за начальником, накрыли стол на дюжину персон в честь французского образования, за столом оказались рядом.
Мы еще только-только познакомились, аон мне вдруг всю душу вывернул. Говорит, что любил одну, до умопомрачения любил, умолял выйти за него замуж, дарил французские духи, но она ни в какую, вышла замуж за кого-то там. И я, говорит, в память о ней женился на ее подруге без любви, просто в память.