— Бей, — говорю, — ее по собачьим булкам, если она хочет опорочить собачий театр!
Он так удивился, уставившись на ее собачьи стринги и ее озорные чернявые чулки. Он так удивился! А я говорю:
— Что уставился? Бей смелее!
И в доказательство моего собачьего тезиса сорвал с нее собачьи стринги. Он прямо так и охнул, заскулил.
— Наклонись, сука! — крикнул я верной жене.
А он:
— Да имею ли я право на все это смотреть? Как же я могу смотреть на это, если ты, великий собачий летописец, создан собакой собак для прославления нашей стаи!
Произносит нехилые речи, а сам ошалел от зрелища молодой собачьей промежности.
А я говорю ему:
— Все ты врешь, паршивый кобель! Ни хрена не поставишь ты, трус вонючий, мою революционную драму! Только воздух нашего времени портишь!
А он:
— Обязательно поставлю, клянусь своей креативной жизнью, а пусть она только передом развернется, бритая она или стриженая, мечтаю понять!
— На, — разворачиваю, — любуйся! Стриженая! Золотистая! Лучше суки в мире не найти!
— Да, — говорит, — прямо как на картине Леонардо да Винчи. Честное слово! Пойдем на кровать.
Нас, пьяных, понесло на кровать, и там все закружилось, я всего не помню. Помню только, что это была настоящая собачья свадьба, как описано в лучших произведениях нашей собачьей классики. Я орал, проклинал, хватал его за хрен. Моя сука же стояла по-собачьи, без всякого стыда. А он засовывал палец в самую глубину и орал на весь дом:
— Я достану до самого ее дерьма!
Я был потрясен его кладоискательством. Она скулила, виляла хвостом и снова скулила, когда он пердолил ее, навалившись всей своей свалявшейся шерстью. Мерзавец, его собачье семя ворвалось в ее маленькую почти что щенячью щель!
Как ворвалось оно, так он и захрапел, поперек кровати, в одном носке. Мы с моей молодой женой разбрелись по комнате, собирая рваные шмотки, испепеленный лифчик. Вышли, вывалились на утреннюю улицу, бегущую на работу. Побитые и счастливые, потерпевшие и победители, триумфаторы, бледные хозяева собачьей жизни.
— Ну теперь, говорю, есть хотя бы шанс, что он поставит мою революционную пьесу.
— Конечно, поставит! Куда денется!
— А ты не боишься? Родишь от него щенят!
— А ты согласен их воспитывать?
— Шутка?
— Шутка!
Пришли домой, легли спать, перед сном вспомнили, что у него какой-то уж очень лиловый собачий хрен, посмеялись и — спать. А в середине дня я просыпаюсь, смотрю, моя сука не спит, красится прямо в постели.
— Ты чего это?
— Надо, говорит, пойти его навестить. Проверить, объясниться.
— Ты о чем?
— Он мне на ухо сказал, когда пердолил, чтобы я взяла чемодан и стала с ним жить.
— Правда, что ли?
Она красила губы.
— Ну, да. Я пойду, мне надо с ним поговорить.
— Он тебя снова будет пердолить!
— Ну и что? Попердолит, а тут и ты придешь. И мы с тобой скажем, что у нас счастливая жизнь, что я не буду собирать чемодан, что остаюсь с тобой.
— Но подожди, — сказал я. — Зачем же ты идешь с ним пердолиться? Давай пойдем вместе!
— Он этого не поймет!
— Как не поймет?
— Он хочет меня пердолить. Когда он будет меня пердолить, тут я ему на ушко и скажу, что я хочу быть с тобой. И он мне поверит!
Я смотрел на мою верную суку и не находил слов. Она была самой верной из всех моих жизненных сук, она хорошо разбиралась в философии собачьих переживаний, лучше нее было трудно найти, невозможно. Таких сук больше не бывает. Ну прямо картина Леонардо да Винчи!
Она намазала губы и сказала:
— Ну, я пошла. Приходи, родной! Купи только по дороге собачьей водки.
76. Селфи на Красной Площади
О. встретила меня на Красной площади после моей первой встречи со Ставрогиным. Хотя мы с ней об этом не договаривались. Она стояла, прислонившись к ограде Василия Блаженного.
— Ну как?
— Хорошее начало, — сказал я.
Она бросилась меня целовать, прижиматься. Я почувствовал ее крепкие груди, и мне снова стало неловко.
— Давай сделаем селфи! На фоне Василия, — она вытянула руку.
Она стала рассматривать, что получилось.
— Давай еще! Я закрыла глаза, а ты открыл рот.
Она снова вытянула руку.