Понятка доверчива в своих подозрениях и подозрительна в своей доверчивости. Из подозрительности понятки лезут лопухи заговоров. К понятке липнут страхи. Она питается конспирологией.
Понятке подай врага, как собаке — мяса.
Понятка — защита организма от ужаса мирового закулисья. Понятка жаждет беспорядка. И порядка. И вновь беспорядка — так без конца.
Для нормального сознания понятка — патология, для понятки нормальное сознание — аномалия.
Понятка ищет понимания, внимания. Она не осуждает воровство. Она балдеет от уважения, как от водки, но не верит в него. Она лишена сочувствия, но наполнена бормотухой жалости. Понятка — ну это не рыцарь мохнатки!
Понятка — пивасик. Колл-центр зоны. Табачный дым до небес.
Понятка бесспорно способствует распространению глупости. Но считать ее причиной нынешнейэпидемии глупости— это надо еще доказать.
Идите к нам, умники, не критикуйте, не взыщите, мы — люди пьющие. Жизнь махнет хвостом, и вы прибьетесь к нам, как нечистоты — к берегу, ну так чего стоите, идти недалеко, я же говорю: один шаг — шагайте!
86. Цвет грейпфрута
Милый Боря, по всему миру теперь твоим именем называют площади и бульвары. Лет через 60 и у нас в Москве назовут твоим именем Васильевский спуск. Но, помнишь, однажды в Италии мы с тобой поехали на озеро Комо, и ты уплыл куда-то и не вернулся. Час прошел. Я ходил по берегу. Когда вызывать полицию? Вдруг ты приплываешь и, мокрый, говоришь:
— Люблю далеко плавать. Пошли пить вино.
Чтобы загладить свою вину, ты заказал в простецком ресторане бутылку пижонского Sassicaia — это революционное вино, созданное на основе каберне в 1968 году энологом-бунтарем Джакомо Такисом, нарушителем запрета на использование в Тоскане международных сортов.
Ты и сам был похож на Sassicaia.
Всякий раз ты приходил ко мне домой с новой барышней модельного вида и дорогой бутылкой. Модели сидели с длинными волосами, в сапогах, в коротких юбках, плотно сжав колени и губы. Иногда, буквально на мгновенье, обнажались розовые стринги, которые были обречены на роскошную ночь.
Однажды у меня в коридоре на дне рождения родилось понятие либеральная империя.
Оно не прижилось. Рекламные баннеры, зовущие жить, как Европе, отталкивали народ.
А вот если бы ты тогда утонул, в чем я был совершенно уверен, назвали бы твоим именем площади и бульвары по всему миру? И что важнее: загробное тщеславие или девочки, девочки, девочки в розовым стрингах?
Последний раз я видел Немцова на дне рождения у Р. На кухне большой жратвы он сказал, обращаясь ко всем, что многие годы раздумывает над тем, что я написал в крохотном рассказе Автопортрет писателя в пальто: «И вот вошел я в пальто цвета хуя».
Какой же это цвет?
В дискуссии приняли участие многие гости. Дискуссия перебросилась на другие страны. В Берлине одна француженка сказала, что это цвет грейпфрута.
Я встретил его возле лифта на студии какого-то иностранного телевидения. Он спросил:
— Как ты думаешь, когда меня посадят?
И всякий раз, когда мы встречались:
— Меня посадят?
Я говорил, что перед ним стоит очередь. До него так сразу дело не дойдет.
Через несколько лет, когда он уже как политик вышел на улицу, времена поменялись и розовые стринги исчезли из моей квартиры, я сказал:
— Впереди тебя есть пара человек. Ты во втором ряду.
Он обогнал всех.
Его убила архаическая сакральность матерного слова. Когда в Киеве он сказал ебнутый в применении к Великому Гопнику, я подумал, что он перешел в первый ряд. А он мне красочно рассказывал, что его хотели сначала судить за оскорбление верховной власти, а потом прикусили язык: как на всю страну запустить историю про ебнутого царя?
Борис был очень доволен, что всех перехитрил.
Не простили ни слова, ни радости хитрости.
Он не учел, что в тюрьме за такие слова убивают. А здесь — вон! — всё это тюрьма. И здесь тюрьма, и там тюрьма. А сама по себе тюрьма — помещение для пыток.
Они чудовищно ненавидели друг друга, он и Ставрогин. Я говорил Ставрогину, что надо бы Борю назначить мэром Сочи, и он как ответственный человек успокоится и будет работать. В качестве примера я приводил Чернышевского, про которого хорошо отзывался Розанов, укорявший правительство в том, что оно не смогло использовать его неуемную энергию. Ставрогин слушал и молчал.