Но в сей миг Ареф воскликнул:
— Остановись, воитель!
Матвей удивлённо глянул на игумена:
— О чём скажешь? Обряд нарушаю?
— Нарушаешь, сын мой. Ему слово, — и Ареф показал на Фёдора. — Сын мой, тебе жить в обители, хочешь ли ты моей рукой постриг?
— Милостью прошу, — ответил Фёдор.
— Повторяй же, — повелел Ареф и начал читать обеты нестяжания, целомудрия и послушания.
Князь Фёдор всё послушно повторил и подставил игумену голову. Ареф взял ножницы и отстриг с головы князя пук волос.
— Да нарекаешься отныне, сын мой, именем Филарета. Приемли и не взыщи.
После этого Фёдора переодели в монашеские одежды и повели из церкви в низкое деревянное строение, где располагались монашеские кельи. В конце длинных сеней перед Фёдором распахнули окованную полосами железа дубовую дверь, подтолкнули его в полутёмное помещение и закрыли за ним двери, лишь звякнула дверная задвижка.
И Фёдор-Филарет оказался в келье, похожей на тюремную сидельницу.
В келье не было ни образа, ни лампады. И скудно: скамья, на ней — тюфяк из рядна, набитый мхом — и всё убранство.
Фёдор-Филарет опустился на скамью, прибитую к стене, и застыл, словно мёртвый. Да мёртвый и есть. Потому как дух его был сломлен и растоптан сапогами годуновских стражей. И нетуже в миру Фёдора Никитича Романова, первого российского боярина, князя, племянника царицы Анастасии, первой жены Ивана Великого, а есть инок Филарет человек неведомой впредь судьбы. Осознав всю горечь положения, смирившись с новым именем, Филарет долго сидел без дум и желаний, не ощущая слёз, которые стекали на бороду. Прислонившись к стене, он впал в забытье. Сколько он пробыл во тьме, сие сокрыто, но когда пришёл в себя, то увидел в келье двух старцев-иноков. Они принесли лампаду и образ архангела Михаила, хранителя душ православных христиан. Образ и лампаду они повесили в передний угол на кованые гвозди, зажгли фитилёк лампады, помолились и молча ушли. Но вскоре вернулись, принесли кувшин с водой, ломоть ржаного хлеба, луковицу и соли в деревянной солонке. С Филаретом они так и не заговорили, но пока были в келье, он слышал их монотонное и неразборчивое бормотание молитвы. Исполнив своё дело, они покинули келью. И снова двери были заперты на задвижку.
Так начиналось заточение Филарета. В первые дни его выводили лишь по утрам на общую молитву и на хозяйственный двор, где позволяли колоть дрова. Всё остальное время суток он проводил в келье, и долгое время его никто не тревожил, лишь раз в день ему приносили скудную пищу и воду всё те же два молчаливых инока-старца. Да Филарет и не замечал, кто к нему приходил. Но он не замечал и главного, пожалуй, самого страшного — своего духовного опустошения. В келье он не молился Богу Потому как забыл все молитвы, не осенял себя крестным знамением и не испытывал в этом нужды. Он даже пищу принимал с полным безразличием.
В эти первые дни и недели заточения Филарета произошли немалые перемены и в жизни Антониево-Сийской обители. Её ворота были закрыты для богомольцев. И у ворот теперь вместе с монастырскими привратниками несли караул московские стрельцы с огненной зброей в руках. Монастырь стал тюрьмой, и всем монахам и даже игумену Арефу не разрешали разговаривать с иноком Филаретом.
Всего этого Филарет не знал. Но позже, когда постепенно успокоился, смирился с обстоятельствами жизни, увидел, в каком состоянии неприязни приходили к нему иноки-старцы, он понял, в какое оскудение быта он вверг своим появлением монастырскую братию. Монахи порицали Филарета. И лишь однажды один из иноков-старцев, посещавших его келью, страдающий за Филарета, несущего тяжкий крест опалы, нарушил запрет молчания, принёс ему молитвослов и коротко сказал:
— Пробудись, брат мой, читай и моли Всевышнего о милосердии.
Потом Филарет скажет, что ежели бы не эти слова ободрения, изошёл бы он тоскою и наложил на себя руки, потому как побуждение к тому приходило не раз.
В тот день перед сном Филарет впервые встал на колени пред образом Михаила-архангела и сперва как-то робко, будто впервые, а потом всё усерднее стал молиться. И пробудилась память, он вспомнил каноны и молитвы, да больше те, с которыми в трудные минуты жизни обращался к Господу Богу. И первым каноном, коим откликнулась его душа на призыв инока-старца, был канон покаянный.