Что ругал он господа бога – это, само собой, глупости. Антон Миронович Берлиоз (потому что это именно был он) вёл серьёзнейшую беседу с Иваном Петровичем Тешкиным, заслужившим громадную славу под псевдонимом Беспризорный. Антону Миронычу нужно было большое антирелигиозное стихотворение в очередную книжку журнала. Вот он и предлагал кой-какие установки Ване Беспризорному.
Солнце в громе, удушье, в пыли падало за Садовое Кольцо, Антон Миронович, сняв кепочку и вытирая платком лысину, говорил, и в речи его слышались имена………
Иванушка рассмеялся и сказал:
– В самом деле, если бог вездесущ, то, спрашивается, зачем Моисею понадобилось на гору лезть, чтобы с ним беседовать? Превосходнейшим образом он мог с ним и внизу поговорить.
В это время и показался в аллее гражданин. Откуда он вышел? В этом-то весь и вопрос. Но и я на него ответить не могу. Товарищу Курочкину удалось установить
…………………………
Главы романа, дописанные и переписанные в 1934–1936 годах
30/Х. 34.
Дописать раньше, чем умереть!
Ошибка профессора Стравинского
В то время как раз, как вели Никанора Ивановича, Иван Бездомный после долгого сна открыл глаза и некоторое время соображал, как он попал в эту необыкновенную комнату с чистейшими белыми стенами, с удивительным ночным столиком, сделанным из какого-то неизвестного светлого металла, и с величественной белой шторой во всю стену.
Иван тряхнул головой, убедился в том, что она не болит, очень отчётливо припомнил страшную смерть Берлиоза, но она не вызвала уже прежнего потрясения. Иван огляделся, увидел в столике кнопку, и вовсе не потому, что в чём-нибудь нуждался, а по своей привычке без надобности трогать предметы позвонил.
Тотчас же перед Иваном предстала толстая женщина в белом халате, нажала кнопку в стене, и штора ушла вверх. Комната сразу посветлела, и за лёгкой решёткой, отгораживающей окно, увидел Иван чахлый подмосковный бор, понял, что находится за городом.
– Пожалуйте ванну брать, – пригласила женщина, и, словно по волшебству, стена ушла в сторону, и блеснули краны, и взревела где-то вода.
Через минуту Иван был гол. Так как Иван придерживался мысли, что мужчине стыдно купаться при женщине, то он ёжился и закрывался руками. Женщина заметила это и сделала вид, что не смотрит на поэта.
Тёплая вода понравилась поэту, который вообще в прежней своей жизни не мылся почти никогда, и он не удержался, чтобы не заметить с иронией:
– Ишь ты! Как в «Национале»!
Толстая женщина на это горделиво ответила:
– Ну, нет, гораздо лучше. За границей нет такой лечебницы. Интуристы каждый день приезжают осматривать.
Иван глянул на неё исподлобья и ответил:
– До чего вы все интуристов любите. А среди них разные попадаются.
Действительно было лучше, чем в «Национале», и, когда Ивана после завтрака вели по коридору на осмотр, бедный поэт убедился в том, до чего чист, беззвучен этот коридор.
Одна встреча произошла случайно. Из белых дверей вывели маленькую женщину в белом халатике. Увидев Ивана, она взволновалась, вынула из кармана халатика игрушечный пистолет, навела его на Ивана и вскричала:
– Сознавайся, белобандит!
Иван нахмурился, засопел, а женщина выстрелила губами «Паф!», после чего к ней подбежали и увели её куда-то за двери.
Иван обиделся.
– На каком основании она назвала меня белобандитом?
Но женщина успокоила Ивана.
– Стоит ли обращать внимание. Она больная. Со всеми так разговаривает. Пожалуйте в кабинет.
В кабинете Иван долго размышлял, как ему поступить. Было три пути. Первый: кинуться на все блестящие инструменты и какие-то откидные стулья и всё это поломать. Второй: сейчас же всё про Понтия Пилата и ужасного убийцу рассказать и добиться освобождения. Но Иван был человеком с хитрецой и вдруг сообразил, что, пожалуй, скандалом толку не добьёшься. Относительно рассказа тоже как-то не было уверенности, что поймут такие тонкие вещи, как Понтий Пилат в комбинации с постным маслом, таинственным убийством и прочим.
Поэтому Иван избрал третий путь – замкнуться в гордом молчании.
Это ему выполнить не удалось, так как пришлось отвечать на ряд неприятнейших вопросов, вроде такого, например, что не болел ли Иван сифилисом. Иван ответил мрачно «нет» и далее отвечал «да» и «нет», подвергся осмотру и какому-то впрыскиванию и решил дожидаться кого-нибудь главного.
Главного он дождался после завтрака в своей комнате. Иван выпил чаю, без аппетита съел два яйца всмятку.
После этого дверь в его комнату открылась и вошло очень много народу в белых балахонах. Впереди шёл, как предводитель, бритый, как актёр, человек лет сорока с лишним, с приятными тёмными глазами и вежливыми манерами.
– Доктор Стравинский, – приветливо сказал бритый, усаживаясь в креслице с колёсиками у постели Ивана.
– Вот, профессор, – негромко сказал один из мужчин в белом и подал Иванушкин лист. «Кругом успели исписать», – подумал Иван хмуро.
Тут Стравинский перекинулся несколькими загадочными словами со своими помощниками, причём слух Ивана, не знавшего никакого языка, кроме родного, поразило одно слово, и это слово было «фурибунда». Иван изменился в лице, что-то стукнуло ему в голову и вспомнились вдруг закат на Патриарших и беспокойные вороны.
Стравинский, сколько можно было понять, поставил себе за правило соглашаться со всем, что ему говорили, и всё одобрять. По крайней мере, что бы ему ни говорили, он на всё со светлым выражением лица отвечал: «Славно! Славно!»
Когда ординаторы перестали бормотать, Стравинский обратился к Ивану:
– Вы – поэт?
– Поэт, – мрачно ответил Иван и вдруг почувствовал необыкновенное отвращение к поэзии и самые стихи свои, которые ещё недавно ему очень нравились, вспомнил с неудовольствием. В свою очередь, он спросил Стравинского:
– Вы – профессор?
Стравинский вежливо наклонил голову.
– Вы здесь главный?
Стравинский и на это поклонился, а ординаторы улыбнулись.
– Мне с вами нужно поговорить.
– Я к вашим услугам, – сказал Стравинский.
– Вот что, – заговорил Иван, потирая лоб, – вчера вечером на Патриарших Прудах я встретился с неким таинственным гражданином, который заранее знал о смерти Миши Берлиоза и лично видел Понтия Пилата.
– Пилат… Пилат… это тот, который жил при Христе? – прищурившись на Ивана, спросил Стравинский.
– Тот самый, – подтвердил Иван.
– А кто это Миша Берлиоз? – спросил Стравинский.
– Берлиоза не знаете? – неодобрительно сказал Иван.
Стравинский улыбнулся виновато и сказал: