— Ты… ты любишь море, правда?
— Что еще любить, как не его? Тауно когда-то написал стихотворение… я не смогу хорошо перевести его на датский, но попробую: «Наверху оно танцует — под солнцем, под луной, под дождем, под крики чаек и завывание ветра. Внизу оно зеленое и золотистое, спокойное и ласковое, дети его — бесчисленные косяки и стаи, оно — сосредоточие и упование мира. Но в пучине своей хранит оно то, что недоступно свету, тайну и трепет, чрево, в котором вынашивает себя. Дева, Матерь, Владычица, прими по смерти мой прах!» — Нет, — покачала головой Эйян. — Неправильно. Быть может, если ты подумаешь о своей земле, о зеленом колесе ее года, и о… Марии?… носящей одежды цвета небес, тогда, быть может, ты сможешь… сама не знаю, что пытаюсь сказать.
— Не могу поверить, что у вас нет душ! — негромко воскликнул Нильс.
Эйян пожала плечами. Настроение ее изменилось.
— Говорят, наши предки дружили с древними богами, а до этого — с еще более древними. Но мы никогда не приносили им даров и не молились. Я пыталась понять мысли людей, но так и не смогла. Неужели богу нужны рыба или золото? Неужели его волнует, как вы живете? Неужели он не свершит задуманного, если вы станете, хныкая, пресмыкаться перед ним? Неужели его заботит, как вы к нему относитесь?
— Для меня невыносима сама мысль, что ты когда-нибудь обратишься в ничто. Умоляю тебя, прими крещение.
— Хо! Скорее ты переберешься жить в море. Жаль, что не могу помочь тебе сама. Мой отец знает нужные чары, а мы трое — нет. — Она накрыла его руку своей ладонью. Пальцы Нильса до боли стиснули перила борта. — Но я с радостью возьму тебя, Нильс, — тихо сказала она. — Пусть ненадолго, но я хочу поделиться с тобой тем, что люблю.
— Ты слишком… слишком добра. — Он повернулся, собираясь уйти, но она удержала его.
— Пойдем, — улыбнулась Эйян. — На носовой палубе темно, и там мое ложе.
Тауно и Кеннин не зря плавали в море. Они предупредили капитана о рифе, а позднее заметили дрейфующую лодку, вероятно отвязавшуюся от какого-то корабля. В это время года корабли были частыми гостями в местных водах. Когда на рассвете братья поднялись на борт, Ранильд даже ощутил к ним симпатию.
— Божьи камни! — проревел он, шлепая Кеннина по плечу. — А ведь ваше племя могло бы зашибать неплохие деньги на королевском флоте или у купцов Ганзы.
Кеннин высвободил плечо.
— Боюсь, у них не хватит денег, — засмеялся он, — чтобы заставить меня нюхать вонь помойной ямы из твоего рта.
Ранильд бросился в драку, но Тауно встал между ними.
— Довольно, — рявкнул старший брат. — Мы все знаем, что дело следует сделать. И знаем, как будет разделена добыча. Советую не переступать черты — с любой из сторон.
Ранильд нехотя отошел, плюясь и изрыгая проклятия. Его люди недовольно ворчали.
Вскоре после этого четверо свободных от вахты моряков окружили Нильса на полуюте и принялись, хихикая, толкать его локтями. Нильс сдержался, и тогда они вынули ножи и пригрозили порезать его, если он не станет им отвечать. Позднее они утверждали, что не говорили этого всерьез. Но то было позднее, а тогда Нильс вырвался, сбежал вниз по трапу и побежал на нос.
Братья и Эйян спали возле носового кубрика. Был ясный день, дул легкий ветерок, на горизонте виднелось несколько парусов. Над близким берегом мелькали крылья чаек.
Дети водяного проснулись с животной быстротой.
— Что случилось? — спросила Эйян, становясь рядом с Нильсом и вытаскивая стальной кинжал. Как и братья, она тоже попросила Ингеборг купить ей оружие за кусочек золота из Лири. Тауно и Кеннин встали по бокам с гарпунами в руках.
— Они… о, они… — От волнения щеки Нильса покрылись белыми и красными пятнами, язык застыл во рту.
К ним вразвалку направлялся Олув Ольсен, следом с ехидными ухмылками приближались Торбен, Палле и Тиге. (Ранильд и Ингеборг спали внизу. Лейв стоял у руля, Сивард сидел наблюдателем на марсе — оба подзуживали товарищей, выкрикивая дурацкие шуточки.) Помощник капитана моргнул белесыми ресницами и оскалил в ухмылке большие бычьи зубы.
— Так что, русалка, — воскликнул он, — кто будет следующим?
Глаза Эйян стали серыми, как штормовое море.
— Что ты имеешь в виду, — отозвалась она, — если только в твоем тявканье вообще есть хоть какой-то смысл?
Олув остановился в пяти шагах от угрожающе выставленных гарпунов.
— Прошлой ночью Тиле стоял у руля, — раздраженно сказал он, — а Торбен торчал на мачте. Оба видели, как ты ушла под носовую палубу с этим молокососом. А потом слышали, как вы там перешептывались, возились, стучали и стонали.