— Но почему ты выбрал именно меня?
Хоо долго молчал, потом повернулся к ней, сжав кулаки, и ответил:
— Потому что ты настоящая женщина, а не наполовину дочь моря.
Она подняла на него глаза, ее напрягшееся было тело начало расслабляться.
— Мой народ убивал твой народ.
— То было сотни лет назад. На земле о нас давным-давно позабыли. Я живу мирно возле Сула-Сгейра, и говорят со мной только ветер, волны и чайки, а соседи мои — медузы да ракушки. Мой покой нарушают только бури да акулы, а зима сменяет зиму, и иногда становится так тоскливо, понимаешь?
— Голое море, голые скалы, и просто небо — без надежды на Спасение… Ах, Хоо!
Ингеборг прижалась щекой к его груди. Хоо погладил ее с неуклюжей нежностью.
— Но почему ты не искал себе кого-нибудь? — спросила она, прислушиваясь к медленным утроенным ударам его сердца.
— Искал. Когда был молод. Я многое повидал. Но никому не оказался нужен. Люди моря видели во мне лишь урода, и никто не пожелал заглянуть мне в сердце. То, что под шкурой, их не интересует.
— Нет, это не так, — подняла голову Ингеборг. — Не все они такие. Тауно… Тауно и Эйян…
— Да, вроде бы так. Хорошо, что они так заботятся о сестре. И все же… в людях, таких как ты, есть нечто большее. Не могу назвать, что именно… Вы теплее, вы любите по-другому. Наверное, зная о смерти, вы тянетесь друг к другу — ведь ваша жизнь так коротка. Или же причина в той искорке вечности… душе? Не знаю. Я ничего не знаю о душе, но я ощущал ее в некоторых мужчинах, но больше в женщинах… она похожа на огонек холодной ночью… И в тебе есть этот огонек, Ингеборг, яркий и сильный. Он согревает меня. И считай себя счастливой, пусть даже тебя охватывает печаль, потому что именно из-за души ты способна любить так сильно.
— Я? — изумилась женщина. — Шлюха? Нет, ты ошибаешься. Что можешь ты знать о людях?
— Больше, чем тебе кажется, — хмуро ответил Хоо. — Потому что время от времени я выходил в ваш мир, и не всегда меня гнали прочь. Пусть я уродлив и плохо пахну, но я сильный и надежный работник. Как иначе я мог выучить ваш язык или ремесло моряка? У меня были друзья среди людей, женщины приглашали меня к своим очагам, а некоторые — поверишь ли? — правда, очень немногие, даже дарили мне любовь.
— Теперь я понимаю почему, — прошептала Ингеборг.
Лицо Хоо исказилось, словно от боли.
— Но не любовь законной жены. Разве мог я, морское чудище, войти в церковь? Все это длилось недолго. Но с мужчинами, ставшими моими товарищами, мы не расставались подолгу и плавали в одно путешествие за другим. Но, конечно же, мне и с ними приходилось расставаться, ведь они вскоре старели, а я — нет. И прошли уже десятки лет с той поры, как я последний раз осмелился встретиться со смертными. А женщина не целовала меня еще дольше.
— Так неужели и мне надо причинять тебе боль? — Ингеборг приподнялась и обняла Хоо за шею, привлекая к себе. Их губы встретились.
— Боль разлуки горька, но останутся воспоминания, — ответил Хоо. — Какие сны я буду видеть! Какие песни пропоет о тебе ветер! И каждой ясной звездной ночью я стану вспоминать тебя и эту ночь, пока не наступит день моей смерти.
— Но ты будешь таким одиноким.
— Это лишь к лучшему, — попытался он ее успокоить. — Потому что причиной моей смерти станет женщина.
— Что? — отшатнулась она.
— Так, ничего. — Он указал на небо. — Видишь, как сияет Большая Медведица?
— Нет, Хоо, — взмолилась Ингеборг, задрожав, хотя набросила плащ перед тем, как выйти на палубу. — Расскажи мне все, прошу тебя. — Она смолкла. Селкай тоже молчал, закусив губу. — Мы станем… мужем и женой… до конца плавания. А за последнее время я насмотрелась столько колдовства, что мне на всю жизнь хватит. И раз эта тайна может коснуться меня…
Хоо вздохнул, покачал головой и ответил:
— Нет, Ингеборг, не бойся. Я… я столько скитался по морям в одиночестве, что приобрел как бы… второе зрение. И догадался, какой станет моя судьба.
— Какой же?
— Настанет день, когда смертная женщина родит мне сына, и мне придется забрать его с собой, дабы люди не сожгли его, назвав демонским отродьем. А женщина выйдет замуж, и ее муж убьет нас обоих.
— Нет, нет!
Селкай скрестил на груди руки.
— Я не боюсь за себя. Но сына мне жаль. Правда, к тому времени, когда это произойдет, Волшебный мир превратится в слабый, угасающий огонек и вскоре угаснет навсегда. Так что, пожалуй, такая судьба станет милосердием для него. Да и для меня тоже.
Ингеборг тихонько заплакала. Хоо не осмеливался ее коснуться.