То ли произошёл какой-то «сбой» в паутине, то ли мы с чтецами сами что-то неверно поняли… Картинка шла такая: сотрудники центра спасаются бегством, бросая всё — лишь бы вытащить пациентов и самим унести ноги/крылья, а руководит эвакуацией… Никита Дудник, тот самый, с которым я как будто жила в одном дворе. Незнакомый и знакомый одновременно. Причём шла чёткая информация, что он — не человек, а хищник. Мы не знали, как это воспринимать, тем более что по ощущениям эвакуация была успешной.
К центру был брошен большой отряд, состоявший из «чёрных волков» и достойных. Я сама возглавила его. Когда мы прибыли, в здании уже не было ни души — всех, по-видимому, вывел Никита, а люди просто громили центр, ведя по нему шквальный огонь. Что делать? Вступать с ними в бой? От центра уже мало что осталось, а спасать внутри было некого: мы все это почувствовали, испытав невероятное облегчение. Я решила не рисковать жизнями ребят и приказала затаиться и ждать отхода людской погромной команды.
Да. Погромной команды, потому что военными их назвать язык не поворачивался. Впрочем, в качестве таковой они вполне справились со своей задачей: если бы то, что предстало перед нашими глазами, увидела Гермиона, она бы заплакала…
Каждый шаг сопровождался хрустом осколков, пахло горелым: начался пожар, причём в нескольких местах. По коридорам полз дым. Покашливая в кулак, Алекс сказал хрипло:
— Всё разнесли, гады… Больницы громить — это же последнее дело!
— Надо найти всех, — ответила я. — Их увёл этот парень.
Он был здесь, я чувствовала его след. Вот тут-то меня и ударило очередной вспышкой.
Я знала его, мы жили в одном дворе и учились в одном классе — тогда, в сорок первом. Он, прибавив себе возраст, ушёл на фронт, и больше я его никогда не видела… до нынешнего времени. Всё, что у нас с ним было — первый и единственный поцелуй у военкомата. Я разжала руки и отпустила его, чтобы потерять навсегда. Он сказал, как в песне: жди меня, и я вернусь.
Не вернулся.
По моим щекам катились слёзы. Как давно я не плакала… Да, найти, вцепиться, гладить по короткому ёжику волос и больше не отпускать моего улыбчивого зеленоглазого Никиту. Это сейчас его звали так, а тогда он был…
— Аврора! Ты что? — Голос Алекса вернул меня в настоящее. — Какое-то видение?
Я заморгала, потёрла глаза: их щипало от дыма. Мой приказ был коротким:
— Ничего. Сюда вызвать пожарных и — по следу!
Мы нашли их далеко за городом, в заброшенной, полуразвалившейся церкви, укрытой снегом и спрятанной в зарослях деревьев и кустов. Тусклый свет в окнах придавал некий уют унылой, всеми позабытой церквушке, создавая иллюзию обитаемости. Велев «волкам» остаться снаружи, я вместе с несколькими достойными вошла внутрь.
Посередине был разложен костёр, к которому жались раненые, закутанные в одеяла; те, кто не мог сидеть, лежали прямо на голом полу, со свёрнутыми куртками врачей под головами. Наше появление заставило всех вздрогнуть и напрячься.
— Всё в порядке, свои, — успокоила я.
«Звонок» по внутренней паутине — и остальные достойные присоединились к нам, сразу же занявшись исцелением раненых. Слова им были не нужны, они сами знали, что от них сейчас требовалось. Раны заживали под их руками, и лежачие с удивлением поднимались, доверчиво глядя в лица своим целителям, а я искала глазами того, кого потеряла много лет назад.
И я его увидела. Круглая, стриженная ёжиком голова, ноги в огромных ботинках, тёплая горловина свитера вокруг шеи и глаза — родные, знакомые. Пусть он уже не был угловатым мальчишкой с волнистой чёлкой, превратившись в здоровенного детину с ногой сорок пятого размера и шириной плеча, которая вполне позволила бы мне на нём с удобством разместиться, глаза у него остались те же — ясные и честные. Мне открылся глубинный смысл пословицы: «Глаза — зеркало души». Кто и когда её придумал? Подозревал ли этот человек, что этими словами он сказал не только об отражении в глазах внутреннего состояния, но и о том, что в них можно увидеть и узнать родную душу?
Тёмные, изъеденные временем стены церкви раздвинулись и впустили небо — голубое море с бурунами облаков, и вместе с ним вернулось наше последнее лето среди зимы — кто знает? быть может, тоже последней.