В понедельник, в пятом часу утра, многие проснулись от тягостно-тревожного звона паутины. Откинув одеяло, я приподнялась на локте: поясница опять отозвалась ноющей болью. Тяжёлая рука Никиты легла мне на шею:
— Ты чего, Лёль?..
На нас надвигалось что-то чёрное и тяжёлое, его приближение сдавливало мне грудь. В душу вполз холод, опутывая её щупальцами. Я передала по внутренней паутине:
«Подъём! Тревога! Максимальная боевая готовность!»
Вскочив, я стала быстро одеваться. Никита встревоженно спросил, садясь:
— Что случилось?
Я посмотрела на него, ничего не ответив, и он без лишних слов тоже начал натягивать форму. Две недели назад у него прорезались крылья, и он с поразительной быстротой научился летать — всего дней за десять, включая и сверхскоростной полёт. Это словно было у него в крови. С выбором, где служить, он определился уже давно и без колебаний надел форму «чёрных волков».
Угроза была небывалой по своим масштабам, это сразу почувствовали все. Надвигалась битва, от исхода которой зависело, выживем мы как вид или нет.
— Воздух!
Смерть летела с неба: авиабомбы. Люди решили просто разнести замок в прах, считая, что это кратчайший путь к победе над хищниками. Чьи это были самолёты? Была ли бомбёжка согласована с Бельгией, или это была бельгийская авиация? Сейчас всё это не имело значения. Все достойные объединили силы для отражения удара с воздуха, создав вокруг замка невидимый щит…
…Ни одна бомба не попадала в замок, но вокруг царил ужас. Гул, грохот, огонь, тонны взлетающей в воздух земли. Взрывы сливались в сплошной ад. Всё сотрясалось…
Налёт кончился так же внезапно, как начался. Шестнадцать минут — ровно столько он длился. За эти минуты окрестности замка были изрыты, искорёжены, изуродованы до неузнаваемости. Несчастная земля покрылась глубокими шрамами. От деревни достойных, должно быть, не осталось камня на камне. В висках шумело, сердце трепыхалось, в утреннем воздухе пахло гарью. Заметив на замковой стене Вику, я сорвалась на крик:
— А ты что здесь делаешь?! Марш в убежище!
У неё задрожали губы.
— Я вместе со всеми защищаю замок, — тихо сказала она. — Это мой долг.
— Твой долг — думать о ребёнке! — заорала я. — Беременным не место под бомбёжкой! Куда глядит твой муж?! Конрад! Ты что, не можешь уследить за своей женой?!
Я оглядывалась, как безумная. Конрад, с квадратными глазами, уже бежал ко мне по стене. Увидев Вику, он недолго думая схватил её на руки и потащил внутрь, а она возмущённо колотила кулаками по его плечам.
Ветер обдувал мне лоб, занималась заря. Кровавая заря самой главной битвы.
Может быть, последней.
Бомбёжка повторилась ещё два раза в понедельник, но мы выстояли и не дали упасть на замок ни одной бомбе. В новостях по всему миру уже звучали сообщения о бомбардировке британской авиацией «главной цитадели хищников», и во всех выпусках показывали одни и те же кадры: изрытая, перепаханная, без единого живого клочка земля и — целёхонький замок. Чудеса, да и только.
— Аврора, мы должны ответить! — требовал Каспар, подступая ко мне. — Хоть как-нибудь! Это уже ни в какие ворота!
— Кас, мы не будем отвечать, — сказала я. — После того, как мы исцеляли людей, мы не должны их убивать.
Каспар потряс сжатыми кулаками, зарычал.
— Аврора! Я… Я не могу так! Я не понимаю тебя! — вскричал он. — Почему мы должны это терпеть? Нас убивают, а мы… покорно позволяем людям это делать?!
Я положила руки ему на плечи и вздохнула.
— Дружище… Хорошо, я скажу тебе, почему я запрещаю достойным начинать отвечать людям агрессией на их агрессию. Дело в том, что она может привести к страшным последствиям, она очень опасна. Мы соединены с миром паутиной, и любое наше действие и даже чувство отражается на ней. Нас мало, всего сто семьдесят семь, но мы можем поставить мир с ног на голову, если обрушим на него свою агрессию. В наших руках хрупкий баланс… понимаешь? Нам многое дано, Кас, и это налагает на нас огромную ответственность. Прошу тебя… не предпринимай никаких агрессивных шагов, никогда. Достойным НЕЛЬЗЯ переходить в наступление, запомни это. Просто нельзя. Если они начнут это делать… Миру конец. Нам всем — конец. Повторится то, что произошло с крылатыми. И ничего будет уже нельзя исправить.