Я прочёл главу один раз и начал закреплять прочитанное, когда вернулся Марций. Я поднял голову и хотел сказать ему, что уже доучиваю последний урок, но слова застряли у меня в горле: Марций шатался и еле волочил ноги. Мешок за его спиной что-то оттягивало — видимо, обещанные сапоги. Остановившись, он оперся рукой о ствол дерева, постоял утомлённо, потом сделал ещё несколько шагов к дому и осел в траву. Книга свалилась у меня с колен, и я бросился к нему с криком:
— Дядя Марций!
Вблизи я увидел: он был весь изрешечен пулями. Его пальто, в котором он ходил зимой и летом, было продырявлено и пропиталось кровью. У меня подкосились ноги, и я осел в траву рядом с ним.
— Дядя Марций…
Он погладил меня по голове тяжёлой, холодной рукой.
— Ничего… Ничего, Лукашек, — глухо проговорил он, пытаясь сфокусировать взгляд на моём лице. — Не бойся… Всё обойдётся.
Он собрался с силами и стал подниматься. Я кинулся ему помогать, но он отстранял меня:
— Нет… Отойди… Ты испачкаешься в моей крови.
Он почему-то панически боялся запачкать меня кровью и непременно хотел дойти до дома сам. И таки добрался, уронил мешок на пол, сбросил пробитое пулями пальто и рухнул на стул.
— Лукашек… Согрей воды… — простонал он.
Я бросился растапливать печь. Налил в чугунок воды, поставил греться, а Марций тем временем разделся по пояс. Я хлопотал у печки и не видел, что он делает, но когда услышал страшный, звериный рык, то в ужасе обернулся. Всё тело Марция было жутко напряжено, каждый мускул вздулся и выпукло проступил под кожей, а раны пузырились кровью. Рыча, Марций весь дрожал от невероятного напряжения, с искажённым лицом и вздувшимися венами на лбу и шее. Вдруг — стук… Стук, стук, стук — по полу.
Это были пули. Каким-то невообразимым способом Марций выдавил их из себя, и они со стуком падали на пол. Я, не видевший в жизни ничего подобного, стоял с открытым ртом. Когда все застрявшие в теле пули вышли, Марций расслабился и открыл глаза. Он был измучен до предела.
— Вода согреется — поставь на стол… Найди тряпку почище…
Когда вода согрелась, он стал обмывать себе раны, отжимая тряпку в помойное ведро. До спины он дотянуться не мог, и я протянул к тряпке дрожащую руку:
— Дядя Марций, давай, я…
Он пронзил меня своим страшным, космически-чёрным взглядом.
— Не надо тебе прикасаться к моей крови.
Хоть я и содрогнулся под этим взглядом, но что-то заставило меня настоять:
— Ты же не достанешь до спины! Давай… Я не боюсь крови.
Поморщившись, он сдался.
— Только потом эту воду выплесни, тряпку выбрось и сходи на ручей, прополоскай посуду… И руки вымой с мылом…
Я всё сделал. Пришлось разорвать на бинты чистую рубашку.
Марций лежал на кровати, а я думал о том, что я стану делать, если он умрёт… Я помогал ему как мог — убирал в домике, стирал и готовил, но кормильцем и добытчиком был он. Я понятия не имел, куда податься, где добывать всё то, что приносил Марций. Ну, почему он ничего мне не рассказывал? Может быть, вместо того чтобы заставлять меня решать задачки, лучше бы он научил меня ловить зайцев?
От этих тяжких и полных безнадёги размышлений меня оторвал слабый голос Марция:
— Уроки выучил?
Я растерянно кивнул. Он потребовал:
— Принеси тетради.
Я принёс, и он проверил математику.
— Два уравнения неверно решены, и в одной задаче ошибка. Ладно, с этим потом разберёмся… Главу из «Отверженных» прочёл? Перескажи, что ты понял.
Я попытался, но ничего не вышло. Всё выскочило из головы.
— Плохо, — сказал Марций. — Ладно, с Римом как?
Я только растерянно смотрел на него. Мне хотелось плакать.
— Что молчишь?
По щеке потекла слеза.
— Ну? Это ещё что такое?
Я разревелся. Не плакал я, наверно, с того времени, как потерял родных. Давно… А тут — прорвало. Плакал беззвучно, только сотрясаясь всем телом.
— Лукашек… Перестань сырость разводить, — проговорил Марций. — Выживу я.