Приборы снова забарахлили, даже с компасом что-то случилось, и пришлось ориентироваться по чутью. Струнка тревожной тоски звенела всё громче и невыносимее, земля качнулась под ногами, и я остановилась, обняв дерево.
— Ну, что опять? — спросил Деррен.
— У меня такое чувство, будто мне знакомы эти места, — пробормотала я.
Деррен усмехнулся.
— Ещё бы… Мы тут уже столько петляем, что мне тоже кажется, что я вижу знакомые деревья и кочки. Но это только так кажется, Вика.
— Нет, это другое, — сказала я. — Мне кажется, я была здесь когда-то… давно. Много лет или даже… веков назад.
— Ну и ну, — присвистнул Деррен озадаченно.
Моя струнка привела нас в очень странное место… Похоже, здесь было когда-то что-то вроде языческого капища. Всё было похоронено под толстым слоем земли, но передо мной вдруг вспыхнула картинка: каменные глыбы и вырезанные из цельных брёвен идолы… похожие на крылатых людей. Крылья сложены за спиной, а в руках какие-то странные предметы… Я моргнула, и картинка исчезла.
От невыносимой тоски хотелось плакать. Щупая ладонями землю, я чувствовала ИХ… Они были здесь. Точнее, их тела. Зарываясь пальцами в траву, я помертвела от волны скорби, накрывшей меня с головой. Я… Я ТОЖЕ ЛЕЖАЛА ЗДЕСЬ. Что-то горестно отзывалось во мне, как будто я пришла домой, но вместо дома нашла пожарище — то, что осталось от дома… Вот почему меня так сюда тянуло, вот почему мне было так странно, тоскливо и страшно здесь.
— Вик… Да что опять такое! — Деррен стирал слёзы с моих щёк. — Сейчас-то что случилось?
Я пробормотала:
— Кажется, я… Я похоронена здесь.
Да, это прозвучало более чем странно, учитывая то, что я, произнося эти слова, находилась не под землёй, а на ней — на коленях, с пальцами, вплетёнными в траву. Слёзы капали из глаз безостановочно.
— Да ты что, Вика! Ты же — вот она, живая!
Сквозь застилающую глаза пелену слёз я взглянула на группу. Они смотрели на меня так, будто я была не в себе. А я и впрямь была сейчас где-то в другом месте… или времени.
— Нет, не в том смысле… — Было очень трудно подбирать слова: моя душа будто перестроилась на иной, древний язык, и настала странная растерянность и неуверенность в том, правильно ли я говорю. — Не я, а мой крылатый… Тот, чью силу я в себе ношу, лежит здесь. Это… могила последних из них. А древние племена, жившие здесь когда-то, видимо, обожествляли их… или считали какими-то духами… Поклонялись им… Не знаю.
— Гм, — промычал Деррен озадаченно. — И как ты это узнала?
— Она — достойная, этим всё сказано, — перебил его другой «волк», Вальтер. — Они чувствуют больше, чем мы.
— А при чём тут древние племена? — спросил Деррен.
— Здесь было место поклонения.
Это было последнее, что я смогла из себя выдавить. Сев под деревом и прислонившись спиной к стволу, я полностью отдалась тоске. А что бы почувствовали вы, если бы вдруг нашли собственную могилу?
Все мои чувства пришли в полное расстройство, я не могла сейчас ни ориентироваться, ни отвечать на вопросы. Группа топталась на месте, а я уносилась душой в скорбные дали, сквозь время, к своим истокам, к истокам другого мира…
— Вик… А Вик! Ну, давай… Приходи в себя как-то, — прорезался сквозь века голос Деррена. — Мы должны двигаться.
Я открыла глаза. Моя крылатая душа рвалась к небу над верхушками деревьев, а тоска держала её у земли…
— Ну, оживай давай…
Я даже не отреагировала, когда рука Деррена обняла меня за плечи, но вздрогнула, услышав грозный голос:
— А ну-ка, убрал от неё руки!
Нас нашла группа Конрада.
— Да я что… Я — ничего, — сказал Деррен, встав и отойдя в сторону.
Надо мной склонилось лицо Конрада с нахмуренными бровями. Ревность… Какое неуместное здесь и сейчас чувство. Мелкое и смешное.
Но уже через секунду её заглушило беспокойство.
— Вика… Козочка, ты что как неживая?
Он взял мои безжизненно повисшие руки в свои, окинул остальных хмурым и тревожным взглядом.
— Что случилось? Что с ней?
— Да не знаю, она вдруг начала странно вести себя, беспокоиться… Сказала, что здесь, — Деррен обвёл рукой место, — могила крылатых.
Конрад закрыл глаза, приложил руку к земле. Снова открыв глаза, он сказал:
— Да, похоже на правду. — И, склонившись ко мне, стал щекотно целовать меня в нос, в глаза и брови. — Козлёночек мой… Ну давай, приходи в себя. Всё хорошо, я с тобой.
Его живительные поцелуи пробудили во мне — меня саму, отделили меня от крылатого и от тоски. Он положил руки мне на плечи, и мне в солнечное сплетение вошло тёплое и мягкое: «Мы — достойные. Мы — одно целое». А ещё он сказал: «Я люблю тебя». Мои ожившие руки поднялись и обвили его шею.