Гневные глаза шаха были в этот момент опущены на подарки, полученные от Бориса Годунова и царевича Федора Борисовича, на «однорядки с кружевом, кречетов, соболей, черных лисиц, кости рыбьего зубу, панцирь, самопал, порошницу немецкую с наводом, боевые часы, медведя-гонца, двух собак борзых и двух меделенских, двести ведер вина из Казани, два куба винные с трубами, крышами и таганами».
Запив прохладным шербетом приятные воспоминания, дьяк Иван Шарапов расстегнул ворот, вытер пестрым платком потный затылок и, заострив гусиное перо, сел заканчивать послание Борису Годунову.
«…А как вошел князь к шаху в палату, а при шахе сидели сын его, Сефи-Мирза, и Азима, Юргенского царя племянник, и ближние люди… А Фергат-хана и иных ближних людей шаховых не было: посланы были воевать Черные земли Арапские… Как князь шел с шахова двора, а в те поры вели двором под нарядными попонами аргамаков с 15, а сказали, что те аргамаки прислал шаху маздронский государь, а Маздронская земля поддана шаху… А потеха была кругом всего двора потешного, по стене зажжены были свечи и камышины с зельем с пищальным и с нефтью и с серою; а середи двора зажигали в трубах медяных пищальное зелье; а в стол носили перед шаха и перед ближних людей его овощи, а питье носили шарапы… А как в половину потехи пил шах про государево здоровье чашу и князю подавал… Марта в 4 велел шах князю быти у себя на потехе в рядах… а приехав на майдан, ссел с аргамака, не доезжая шаховы потешные полеты; а пришед шах в ряды, ходил по рядам и смотрел товаров, а у всех лавок стены и подволоки обиты камками и дорогами, и киндяками, и выбойниками, а товары развешаны по стенам и по полицам раскладены, и свечи и чираки многие зажжены в лавках и ставлены у товаров… и шах сел среди рядов и велел играти в сурны и в дефи бити, и песни пети и плясати… После стрельбы пошел шах в сад, и велел князю смотрети полаты и воды, которые в полету вверх приведены… и тут шах в саду кушал овощи, вишни и дыни и арбузы в меду, перед князем носили тож. Шах показывал князю яхонт желт, а весу в нем сто золотников, да седло оковано золото с каменьем с великим с драгоценным, с яхонты и с лалы и с берюзами; а сказал шах, что то седло темираксаковское; и показывал шеломы и шапки, и зерцалы — булатные, навожены золотом, и пансыри, а говорил: то делают в нашем государстве, а булат хорошей красной выходит к нам из Индейского государства и пансыри добрые из Черкас — и пожаловал князю зерцало и камень сердолик, обложен золотом, да образ богородицы на золоте, а сказал, что тот образ писали его писцы со фрянского образа, а фрянский образ прислан и нему из Гурмиза…»
Устраивая в честь русийского посольства пиры и приемы, кичась богатством персидского двора — трофеями военными и мирными, принимая и раздавая драгоценные подарки, шах Аббас учитывал и выгоды от союза с Борисом Годуновым и невозможность в настоящий момент пойти на Грузию огнем и мечом (что он выполнил через несколько лет). Поэтому в Картли не замедлило отправиться надежное посольство…
— Ай балам… ба… ла… м… — доносилось из коричневой пыли.
Солнце раскалялось. Впереди растянувшегося по исфаханской дороге богатого каравана, впереди пышной свиты, конных сарбазов и многочисленных слуг ехали на золотистых конях два хана.
— Удостой, благородный Карчи-хан, мудрыми речами мой слух, ибо сказано: мудрость — лучший щит в опасном путешествии.
— Победоносному Эреб-хану незачем отягощаться щитом чужой мудрости.
— Но нигде не сказано о верности сведений «шутюрбаада» Али-Баиндура. Зачем московскому царю дочь картлийского Георгия? Может, в Тбилиси уже стоит северное войско, а мы в неведении едем с дружеским предложением.
— Великий шах Аббас не любит, когда его благородные уши отягощают лживыми сведениями; в подобных случаях «лев Ирана» укорачивает неосторожного на целую голову, ибо сказано: «Кто не отличает солнца от луны, тому незачем утруждать плечи лишним весом». А может, у храброго Эреб-хана есть другая причина тревожиться?
Эреб-хан внимательно осмотрел крашеные ногти правой руки, поправил чепрак и решительно заявил, что при сложившихся обстоятельствах успех персидского посольства в Картли весьма сомнителен.
— Ибо сказано, — добавил хан, — не льстись на осла, когда предлагают коня.
Карчи-хан выразил удовольствие путешествовать в обществе остроумного Эреб-хана и предложил положиться на аллаха и близорукость картлийцев: им не проникнуть в мудрые планы непобедимого шаха Аббаса.
— Под богатым седлом и осел часто сходит за породистого коня… Впрочем, мы не достойны проверять мысли нашего повелителя.