— А если на некоторых месепе скреплю твою подпись?..
Георгий встрепенулся. Неужели можно избегнуть позорного отступления?.. А монастырь?.. Азнауры?.. Царь?.. Но если церковь благословит, никто против печати и креста не пойдет…
— Некоторым, говоришь, отец? Невыгодно, утверди всех, половину имущества оставлю нацвали, гзири и сборщику, половину церкви отдам.
Щеки священника покрылись красными пятнами, глаза задернулись дымкой.
Он минуту молчал и с сожалением покачал головой!
— Всех, Георгий, нельзя, монастырь не успокоится…
Молодых месепе переводи в глехи, стариков для отвода глаз так оставь… Им все равно скоро в рай за их мучения на земле… С имуществом гзири, нацвали и сборщика, как сказал, поступи, а в остальном совсем должен простить. — Священник покосился на блестевшую на ковре шашку Нугзара и многозначительно продолжал: — Конечно, азнаур во всем крепко должен свое слово держать… Церковь на себя берет… Старики сами просить тебя будут… Ты уступишь…
— А глехи как, отец?
— Раз церковь отказывается подпись скрепить, ты ничего не можешь сделать…
— За совет и помощь, отец, я всегда буду щедр к церкви. Только решил лучше бедных глехи в мсахурство перевести, а богатые и так хорошо смотрят.
Долго после ухода священника Георгий сидел в глубокой задумчивости. Маро тихо приоткрывала дверь, сокрушенно качала головой и снова принималась за прялку.
Дато легко спрыгнул с коня, замотал поводья за кол изгороди и поспешно вошел в дом.
— Георгий, сегодня хорошая погода, поедем со мной, дело есть.
Георгий пристально посмотрел на друга и пошел седлать коня. Выехали рысью. Молча проехали хлопотливую деревню.
— В Абхазети уезжаю, Георгий!
Саакадзе быстро осадил коня. Долго совещались.
— …Вот так, Дато. Здесь скажи — к Нугзару Эристави по моей просьбе поручение везешь, все видели гонца от князя… По дороге осторожней будь. Если кто спросит, зачем в Абхазети едешь, говори: овец абхазской породы купить, большое скотоводство решил в Амши завести, этому тоже поверят… Димитрия не бери, горячий очень, для такого дела не годится, лучше один поезжай…
— Георгий, одно слово хочу сказать…
— Говори, почему смущаешься?
— Не женись теперь… рано… царя спроси. Нино — красавица, волосы золотые, сердце золотое, но иногда золото вниз тянет… тебе сейчас нельзя вниз, еще не крепко наверху сидишь… У царя разрешение спроси.
Саакадзе вспыхнул: «От всего дорогого оторвут, все желания опрокинут, скоро себе принадлежать перестану. Но, может, путь к намеченной цели лежит через человеческие жизни?»
— Не знаю, как тебе сказать, — начал он вслух, — иногда думаю — жить без Нино не могу, иногда несколько дней о ней не помню. Вчера руки ей целовал, чуть не плакал от любви, а сегодня тебя спокойно слушаю… Вот посмотри, кисет подарила.
Георгий вынул кисет, вышитый разноцветным бисером. Беркут странно блеснул в солнечных лучах. На дне кисета Дато увидел золотой локон Нино. Вздохнул, вернул Георгию кисет. Долго молчали…
— Думаю, Георгий, постоянную дружину завести… Ты как советуешь?
— Непременно заведи. Оружия у нас мало, надо оружие достать. Общее ученье и большие состязания будем устраивать…
Спустя несколько дней, в час, когда в придорожных духанах свирепо шипит на шампурах пряная баранина, когда охлажденное вино готово опрокинуться в глиняные чаши, когда нетерпеливые картлийцы ударами кулаков об ореховые доски настойчиво напоминают о своем аппетите, с Тилитубанских высот по отлогой тропинке спускались два всадника. Их кони напоминали облезлых верблюдов, пересекших Аравийскую пустыню. Всадники по молчаливому уговору не останавливались у больших духанов, откуда неслись веселые голоса и щекочущее ноздри благоухание.
— Не печалься, князь, — бодро произнес слуга, — недалеко отсюда, у последнего поворота в Кавтисхевское ущелье стоит недорогой духан «Щедрый кувшин», там поедим.
— Хорошо, — сказал Мамука, — но разве в «Щедром кувшине» даром кормят?
— Зачем даром? У нас одна монета в кисете звенит. Хаши возьмем, вина тоже возьмем.
— Вино возьмем? А обратно под благословенным небом Картли пять дней солому будем кушать?
— Солому? Пусть враг наш солому кушает. Я заставлю на обратную дорогу наполнить наши сумки каплунами. С таким условием едем, не мы напросились, а нас умоляли в гости приехать.
Мамука хлестнул заснувшего было коня.
Князь покачнулся в седле.
— Интересно знать, зачем зовет меня хитрый имеретин?
— Думаю, недаром «святой» князь нас вызывает.