Озабоченно покидал утром Носте настоятель Кватахеви Трифилий. Он торопился в Тбилиси убедить католикоса, вразумить ослепленных алчностью князей.
Проводив Вахтанга, Саакадзе собрал ностевцев. Снова перед ним затаенно плескалась Ностури, у берега чернело бревно, а по бокам желтели еще не состарившиеся стволы. Вдали по извивающейся дороге, привычно поскрипывая, плелась арба, доносилась певучая урмули – песня погонщика, в сиреневом мареве тонули горы, и едва уловимый запах дымка сладостно щекотал сердце. Три поколения ностевцев – деды, отцы и внуки, – воинственные и задорные, умудренные опытом и подчиняющиеся лишь порывам юности, нетерпеливо ждали своего Георгия.
Уже приготовлено посередине черного бревна почетное место, для чего, скрывая дрожь, трем старшим дедам пришлось пересесть к новым дедам. Уже прадед Матарса, плотно усевшись по правую сторону от места Моурави, и дед Димитрия – по левую, в сотый раз пересказывали прошедшие события, гордясь особым почетом, оказываемым им в замке.
Саакадзе появился как-то сразу, словно скинул с себя не плащ, а густые заросли. Следовали за ним Димитрий, Арчил и Эрасти. Деды растерялись, потом вскочили с бревен и забросали Моурави восторженными приветствиями и пожеланиями.
Внезапно прадед Матарса осекся: сверху и снизу сбегалась к берегу молодежь. Гневно потрясая сучковатой палкой, он выкрикнул, что Моурави с народом хочет говорить, а не с молокососами, чье дело, пока не состарятся, выполнять решение старших!.. Озорной Илико бойко возразил, что он догадывается, о чем Великий Моурави хочет говорить, а раз так, то парням важнее, чем дедам, знать: подковывать сейчас коней или после точки шашек?
Под общий одобрительный смех молодежи Эрасти прикрикнул на племянника, пригрозив оставить его дома стеречь скот, если тот не научится молчать в присутствии старших.
– Э-э, чтоб не был дома Илия, а перед народом свинья, – озлился дед Димитрия, – стоит ему кирпичом спину натереть!
– Лучше ниже! – посоветовал прадед Матарса.
– Правду говоришь, дорогой прадед, но и Илия – полтора барана ему на закуску! – прав: дело касается также и молодых.
– Пусть, Димитрий, трижды касается, но голос не смеют подавать, – забеспокоился дед Димитрия.
– Деды правы, – Саакадзе зорко оглядел белобородых: – Нельзя отнимать у них радость старшинства, установленного веками, в этом сладость остатка их жизни, – решать, дорогие деды, будем мы, а выполнять удостоим гонителей бурь.
Долго и проникновенно говорил Георгий о значении ностевцев, о почетном долге быть первыми во всем, быть примером для других деревень. Вновь близится время кровавого дождя, время шаха Аббаса, время подвигов и самоотречения. Пора готовиться к боевой страде. Пора ностевцам, даже старикам, прервать покой!..
– Ваша, Великий Моурави! – выкрикнул, забыв гнев дяди, Илико. – Ваша нашему господину, лучшему из лучших! Шах Аббас может неожиданно подкрасться. Кто не знает: люди по дороге идут, а волк – по обочине!
– У меня к тебе такое слово, мальчик, – снова рассердился Эрасти: – Чужой дурак – смех, а свой – стыд! И если еще услышу…
– Кстати о дураках, – перебил Саакадзе оруженосца, ему определенно нравился смелый Илия, – тебе, Иванэ, необходимо в Лихи поехать. И если не уговоришь речных раков опомниться и спешно начать вооружаться, подумаю о тебе невеселое…
– Моурави, ты наш господин, не посмел бы без тебя… Кто знал, что дураки?.. Дочь с твоего разрешения отдал, думал, богатство в Носте хлынет, хлынут дружинники, – а что вышло? Когда о войне говорю, смеются… Что делать? Царь Баграт им такую волю дал… а другие цари…
– Выедешь в Лихи, двести дружинников они должны мне представить; а если ослушаются, передай: пальцем Моурави не шевельнет, когда персы грабить Лихи будут. Ты, Павле, с сыном в Нахидури поедешь, там у тебя родня. Много уговаривать не придется, в Сурамской битве показали себя настоящими воинами. Вам, достойные прадеды, деды и пожилые, вот что поручаю: между собою сами выберите, кому в Атени поехать, кому в Урбниси, кому в Сабаратиано, в Самцхе… Вы, столько лет прожившие со мною, должны быть мне помощниками, ибо больше многих знаете, духом и мыслями крепче и в воинском деле сильнее… Так я говорю?