– Ребята, ломите дружно все, что будет впереди. А не одолеем, так ляжем костьми на месте и не положим бесславия на русское имя! По заветному слову наших дедов: мертвии бо срама не имут!..
Заканчивал и атаман свою речь, дышащую чисто казацкой удалью и бездомьем:
– Утекать, братцы, некуда – сами видите. До Терека – как до Днепра далеко; да там же нет у нас ни жен, ни детей – плакать будет некому. Так уж коли не то, так сложим головы добрым порядком и не покажем басурманам прорех и заплат на спинах казацких!
И завет предков, и презрение к благам земным, отразившиеся в речи пятисотенного и атамана, были понятны «барсам». И сейчас, когда туманом неизвестности был окутан грядущий день, им захотелось обрядом своих предков отметить новое братство. Пануш подозвав Нодара, и по знаку Матарса три клинка, блеснув, вырвались из ножен. Омар объяснил военачальникам происходящее, и против Матарса стал Овчина-Телепень-Оболенский, против Пануша – Вавило Бурсак, против Нодара, по его желанию, – Меркушка. Сурово сделали клинками надрезы на своих указательных пальцах Матарс, Пануш и Нодар, такие же надрезы они сделали на указательных пальцах русских и смешали свою кровь с их кровью, потом скрестили клинки, и каждый прикоснулся губами к клинку побратима. Выхватили клинки и дружинники и скрестили их с саблями стрельцов и казаков. Отныне Терек становился их общим отцом, а Арагви – матерью.
Прикрываясь туманом, картлийцы и русские гуськом выбирались из крепостцы и развертывались веером: дружинники в середине, казаки по левое крыло, а стрельцы по правое. Едва слышно отдавали команду сотники и есаулы, следуя примеру картлийцев; казаки и стрельцы, притаиваясь за валунами, выступами или распростершись на сырых плоских камнях, словно проваливались сквозь землю.
Матарс, подпрыгнув, ухватился руками за нависший выступ, подтянулся и одним рывком очутился наверху. Прислушался. Ничто не нарушало покоя на дне бездны, и лишь, казалось, звенела, как натянутая струна, сама тишина. Минбаши, имея численный перевес, не сомневались в победе и, расставив стражу, ждали, наверно, пока рассеется туман. Напасть сейчас на персидский стан было выгодно, несомненно и Саакадзе решил бы так, – но впереди над единственной тропой, ведущей к кизилбашам, тускло горел на обломке скалы костер, выдавая присутствие вражеского часового.
Выслушав Матарса, вернее Омара, не отходившего от военачальников, пятисотенный обернулся к атаману:
– Ну, чего же будем еще ждать? Начинай!
Вавило Бурсак усмехнулся, вытащил баклагу, проверил, не осталась ли в ней хоть одна капля, подбросил и, дабы не нарушить тишину, не разрядил пистолет, а ударил шашкой. Осколки посыпались на Меркушку. Значит, ему и надлежало убрать сторожевого сарбаза.
Неосторожный звон мог вспугнуть сарбаза, так заметил Матарс. Но атаман лишь отмахнулся:
– Он же хоть сайгак, но не дурень, – и по-пластунски отполз к казакам.
Меркушка через силу скрывал ликование. Нравился ему пятисотенный за сочетание нежной души и несгибаемой воли, но надоело торчать при нем вестовым сигнальщиком. И Меркушка, мысленно благодаря атамана за удачный удар, торопливо налаживал аркан.
Пока Меркушка, стараясь не только не задеть камешка, ко и не дышать, подбирался к сторожевому сарбазу, Нодар с огнестрельщиками, несколько левее, подкрадывался к расселине, откуда начиналась тропа, доводящая до персидского стана. Накинув на шлемы белые башлыки, картлийцы слились с туманом, уже клубившимся по всему ущелью.
Меркушка, притаясь, двигался к обломку скалы, наконец он бесшумно обогнул влажный выступ и по выдолбленным ступенькам стал, пригибаясь, красться к стоящему, опершись на мушкет, сарбазу.
Взвился аркан. Зеленые молнии сверкнули в глазах сарбаза и увлекли его в бездонную темноту.
Мгновенно облачившись в наряд сарбаза, надвинув на лоб его шлем, Меркушка с сожалением укрыл под камнем свою пищаль и облокотился на мушкет.
Но вот показался казак, условно вскинул длинную пику. Меркушка нацелил мушкет, прошептал:
– Гляди, чтоб не сосватала сабля кизилбашская.
– Так я ж не за тем, – усмехнулся Петр Среда, – я лишь плечо поразмять… – и растворился в тумане.
Вскоре послышался клекот орла, потом – справа – свист. В стане поднялась тревога, сарбазы бросились на свист, но где-то внизу послышался хохот. Сарбазы заметались.