– …Не время торговать!.. Пануш-джан, угощаю, люля-кебаб! Выпьем! Выпьем!..
Вардан теснее прижался к стене. Голоса, шумные, задорные, то удалялись, то приближались. Опасно, но если не я, Вардан, дам знать Моурави о Тбилиси, тогда кто?
Скрипнула дверь. «Нездешний», – определил Вардан вошедшего, оценивая в четыре пятака старенькую рясу.
– Недорогую парчу? А разве парча сейчас не дороже человеческой жизни?
– Да защитит меня святая матерь, такая и даром не нужна!.. Сотворил господь человека по подобию своему…
– Масхара! Ты как смеешь смеяться?! – орал за дверью начальник гзири.
– Ваша! Ваша, батоно гзири!..
– …и жизнь его да возвысится над суетой сует, – продолжал, несмотря на шум улицы, священник.
– Хорошие слова, божьи, говоришь, но время сейчас скорее для рыка каджи.
– Веруй, сын мой, веруй – и придут к тебе…
– …тащи, тащи в «Золотой верблюд»!.. Го… го… го!..
– …"Все от Савы приидут, носяще злато, и ливан принесут… и дом молитвы моея прославится…"
– Э, Гурген-джан! Что, как столб, стоишь? Пойдем выпьем!
– Где наш староста? Где Вардан-джан?.. Что?.. В лавке?! Не время торговать!..
– Из далекого места изволил прибыть, преподобный?
– Из Самцхе-Саатабаго.
Вардан насторожился.
Внезапно ватага подмастерьев ворвалась в лавку:
– Выпьем, Вардан-джан, не время торговать!
Увидев священника, рванулись к нему:
– Благослови, отец, веселое вино! Выпьем!
Наполнив две чаши, поднесли Вардану и священнику:
– Мравалжамиер!.. Таши! Таши!
Кто-то пустился в пляс. Притворно хмурясь, Вардан подбородком кивал на священника. Ватага с выкриками «таши! таши!» вывалилась из лавки. Вардан, будто от досады, поморщился и поплотнее прикрыл дверь.
– Наверно, серьезное дело, отец, имеешь, раз так рискнул… Не для всех здесь ворота без скрипа отворяются…
– Дщерь князю Шадиману привез и письмо к нему от благочестивой госпожи Хорешани. Осенило ее дар уготовить церкви. Изрекла чистыми устами: "Нет благолепия в служении, если ряса не отвечает величию неба… и дерзаю думать, богу смиренная молитва во всякой одежде угодна, но прекословить не решился.
– Удостоился и я знать добрую княгиню Хорешани. Жаль, за азнауром замужем… долго ее отец, князь Газнели, не смирялся.
– Суета сует! Лучше азнаурского не создал господь сословия, – врагов Христа сражают. Да ниспошлет господь бог им удачу!..
– Э-э, люди, на аспарези спешите! – надрывался глашатай.
– Такое, отец, не советую здесь громко говорить, можешь себе повредить.
– Истинно, жизнь моя в божьих руках. Правду никто не принудит сокрыть… Уразумел я, нет у тебя дешевой парчи.
– Пусть у врагов Христа ни дешевой, ни дорогой не будет!
Вардан запер на задвижку дверь, вышел в темный чуланчик, открыл ключом нишу и, выбрав три куска парчи, вернулся к прилавку. Под доносящиеся крики и чьи-то вопли священник с восхищением смотрел на переливавшуюся золотом и серебром парчу:
– Благодать господня! Умудрил людей вездесущий сотворять подобную красоту! Но, мой сын, богатство сие не мне предназначено…
– Еще цену не узнал, отец, уже недоволен… Парча стоит ровно половину монет, пожертвованных княгиней Хорешани…
Немало удивился священник, узнав стоимость парчи: действительно, можно вернуть княгине почти четверть полученного. Он сказал об этом Вардану как раз в тот миг, когда купец со вздохом вычислял убыток от этой продажи.
«Но Хорешани направила ко мне не в меру честного священника, – размышлял Вардан, – значит, еще поручение есть. Все же с ним осторожность, больше, чем с мошенником, нужна, – слишком открытый». И Вардан равнодушно спросил, не имеет ли еще какие-либо желания служитель неба.
Обрадованный вопросом священник переждал, пока мимо дверей не промчалась ватага орущих подмастерьев, и извлек из кармана рясы свернутый платок.
Вардан и бровью не повел, но был ему слишком хорошо знаком орнамент осколка. "Следовательно, Моурави знак посылает, что получил кальян и еще нуждается в сведениях о тбилисских делах. Знает ли священник об этом? Нет, робко просит достать кувшин такой же расцветки… «Сам нигде не нашел…» Еще бы!