Взбешенный гуриец, забыв поблагодарить царя за гостеприимство, вскочил без стремян на коня и ускакал. Смущенные родные гурийца, несмотря на притворные просьбы Гульшари и Шадимана, быстро покончили со сборами и покинули Метехи, уже довольные тем, что Шадиман вернул им все дары, так легкомысленно преподнесенные будущей родственнице.
С утра, громче, чем в обычные дни, зазвонили церковные колокола, а муэдзины с минаретов, надрываясь, призывали правоверных на молитву.
Весело переговаривались амкары и купцы, теснясь на площади майдана. Сегодня опять идти на шутовство в Метехи, нести дары, обливаясь потом. Неужели хотя бы ради такого приятного для подданных события, как непрошеное рождение Симона Второго, угощения не дадут?
– Дадут пустой мешок от орехов, – смеялся Гурген.
В Метехи действительно собирались угощать, и даже ночной пир царю было угодно назначить, но не для амкаров и купцов, а для прибывших по приглашению Иса-хана и Хосро-мирзы влиятельных князей, которых неотступно сопровождали от их замков юзбаши с вооруженными сарбазами.
Князья не веселились, подобно амкарам и купцам, их томило беспокойство: вдруг, воспользовавшись их отсутствием, Саакадзе вздумает осчастливить их владения азнаурским налетом? Не поехать было невозможно, ибо мирза и хан не преминули бы в свою очередь осчастливить их владения и дополнительно прислать на кормежку еще по сто сарбазов.
Прибыв в Метехи, Липарит на другой же день, сославшись на недомогание, просил царя заранее принять поздравление с днем ангела, преподнес саблю, в ножны которой было вправлено зеркало, окаймленное бирюзой и алмазами, присовокупил пожелание царю долгие годы украшать трон Багратидов и поспешно покинул Тбилиси. Старый князь окончательно убедился: пусть хоть десять шахов поддерживают Симона, ни блеска, ни воинских побед нельзя ждать от этого «блаженного тюрбана». А рисковать княжеским войском, которого так настойчиво требует Шадиман, и бесполезно и опасно…
Так и оценил Шадиман торопливый отъезд влиятельного Липарита. «Но почему князья перестали верить мне, Шадиману? Неужели устарел? Или не так действую? Сами во всем виноваты, не хотят помочь, а втихомолку злословят: „Не могут ханы победить Саакадзе – и нас тянут в скучную игру“. Посмотрим, князья, не развеселит ли вас Зураб Эристави! Быть может, еще затанцуете под метехскую зурну».
Сегодня Метехи гудел, как взбудораженный улей. В окно опочивальни врывались возгласы, топот копыт, раскаты труб, удары думбеков. Ничего не слышала Магдана, удивленно вглядываясь в зеркало. Почему так много драгоценностей надето на этой незнакомой девушке? Почему по бирюзовому атласу разбегаются бисерные цветы? Почему вместо ленты жемчуг перетягивает ее стан?
Гульшари окинула Магдану пытливым взглядом: нет, не может Симон не плениться этой цесаркой!
– Надень, дорогая, еще одно яхонтовое запястье, оно оттенит…
– Царевна! – задыхаясь, вбежала старая прислужница. – Князь Зураб!.. Князь Эристави приехал! Весь двор полон арагвинцами! Подарки на верблюдах!..
Гульшари оттеснила побледневшую Магдану, осмотрела себя в зеркало, подправила в волосах сверкающую звезду и царственной походкой направилась к двери. За нею раболепно последовали прислужницы.
Покои Георгия Десятого, запертые в течение многих лет, сейчас были открыты по приказанию Шадимана и разукрашены коврами, парчой и бархатом. Туда торжественно вступил, придерживая правой рукой меч и сжимая левой рукой шлем с перьями, арагвский владетель.
«Предзнаменование! – подумал Зураб, оглядывая царские покои. – Еще никто не знает меня, князя Эристави, – я буду царем и заставлю многих трепетать передо мною! Горцы свободолюбивы? Согну в турий рог так, что забудут о своеволии! И еще многие забудут… Но… терпение! Терпение!.. Раньше надо заставить Шадимана и царевича Хосро служить моим замыслам. Потом… да, конечно… необходимо объединить высокие княжеские фамилии… Потом отдельно объединить более мелких князей… И те и другие должны служить моим замыслам… Потом… как думал Великий Моурави, раньше мелкие князья, ибо их больше, подорвут силу крупных, потом крупные начнут в междоусобице уничтожать друг друга… а их владения начнет сгребать могущественный князь Зураб Эристави. Князь? Нет, царь царей! Ибо горцы…» Зураб порывисто обернулся: нет, ничто не подслушивает его думы; их еще опасно открывать даже вот этому мсахури, бывшему оруженосцем доблестного Нугзара, преданному ему, Зурабу, как собственная рука.
– Мой господин, высокий князь князей, какую прикажешь куладжу подать?
– Ту, в которой я был, когда шах Аббас объявил мне о своей милости.