Зураб, конечно, знает, где Теймураз. Значит, воюя с персами, Саакадзе помогает его царю вернуться на престол. Тогда почему Зураб помогает персам?.. Так думает Саакадзе.
Но Зураб думает другое. Если Саакадзе победит и на этот раз, то его больше никакими силами не сбросишь, и тогда придется распроститься не только с мечтой о воцарении над горскими племенами, но, пожалуй, с Арагвским княжеством, ибо Саакадзе впредь никаким клятвам не поверит и измены Зурабу не простит.
Мухран-батони знакомы с дальнейшими планами Моурави и сочувствуют им. Сыновья старого князя, не вернувшегося с Марабдинского поля, давно разъехались по княжеству, сами надзирая за охраной крепостей и линией сторожевых башен вдоль пограничной черты их обширного владения, они приказывают запасаться едой, особенно хлебом и вином, сосредоточивают табуны коней, следят за выделкой оружия, бурок и седел. Самухрано готовится к большой войне.
В замке старшими остались Мирван и Кайхосро.
С того времени, как Кайхосро, любимец многочисленной и знатной фамилии, был правителем Картли, все, даже состарившиеся князья, относились к нему почтительно. Не только его пытливый ум, доблесть и личное обаяние способствовали этому, но еще и то, что он был любимцем главы семьи. И какое-то смутное чувство, что не все потеряно, довлело над всеми. Ведь недаром Моурави так охраняет Мухрани, недаром не перестает восхищаться Кайхосро. И потом, какому царю предназначит он отвоеванную Картли? Симона не признает… Теймуразу? Никогда! Луарсабу? Увы, если до сих пор не вернулся, то и дальше ждать незачем. И семья Мухран-батони, любуясь Кайхосро, почтительно предоставила ему главенствовать в замке.
Заботливо относясь к дружинникам и к нужде слуг, Кайхосро никогда не повышал голоса, никогда не утруждал чрезмерно, а при обсуждении стратегических планов проявлял такую зрелость, что нередко восхищал даже Саакадзе.
Одно лишь огорчало родню: по временам на Кайхосро находила непонятная печаль; тогда он удалялся в рощу, примыкающую к саду, и, опустившись на скамью, подолгу сидел один.
И в такие часы никто, даже любимый дядя Мирван, не решался беспокоить его. Так он мог просиживать целый день, пропустив полуденную и вечернюю еду, пропустив ночь и снова день. И никто не осмеливался приблизиться к нему; лишь изредка, в крайнем случае, посылали в рощу старую няню.
Положив легкую руку на опущенную голову любимца, она, как в детские годы Кайхосро, шептала:
– Дитя мое, войди в дом; смотри, прохладная роса легла на твои шелковые волосы. Войди, дитя. Княгини огорчаются, княжны тоже…
Иногда он мрачно ссылался на то, что еще не додумал необходимую думу. Пусть никто не тревожится. И он просил няню принести ему еду в его покои, только немного: чурек, сыр и вино.
И, вздыхая горестно, няня тихо удалялась, зная, что назойливость не способствует облегчению душевной грусти.
Но большей частью он покорно поднимался, и няня, взяв его за руку, вела в дом. И так же, как в детские годы, когда склонялась над его колыбелью в тревожные, бессонные ночи его болезни, она и сейчас шептала заклятия от злого глаза, от несчастливых слов, от тяжелой ноги гостя или гонца. Вздыхая, она старалась отогнать от его чела мрачное облако. О, она бы и жизни не пожалела, лишь бы улыбка заиграла на его милых устах!
– Дорогое дитя, о чем так много думаешь? Разве размышление не дело стариков? А твою кровь пусть волнуют красивые девушки, веселая охота или удачная битва.
– Думаю я, моя няня, одну неотступную думу: есть ли на земле средство против вековой печали? Есть ли оружие, которым можно было б сразиться с беспощадной похитительницей жизней? Почему безнаказанно, назойливо врывается она в семью, хватает самое дорогое и исчезает бесследно? А остающиеся беспомощно проливают слезы, проклиная судьбу… А может, судьба тут ни при чем?
– Напрасно такое думаешь, дитя мое. Как можно бесследно? Разве молва о доблестном князе Теймуразе, твоем деде, не продолжает благоухать, как весенняя роза на пышном кусте? Или оружие его не сверкает в руках сыновей и внуков, подобно солнечному лучу над бурной рекой? Как можешь думать, дитя, что смерть сильнее жизни?
– Сильнее, моя няня, ибо от жизни можно избавиться, а от смерти нет.
Беспомощно смотрела старушка на переплетающиеся тени молодого дуба. Движимый признательностью, Кайхосро, обняв за плечи няню, покорно шел в «зал еды».
В такие дни Кайхосро садился рядом с креслом деда, которое продолжало стоять во главе стола, где всегда восседал старый князь Теймураз. И любимая чаша продолжала сверкать перед креслом. Так хотел Кайхосро.