Навстречу шел Шадиман. Он еле сдерживал неуместный смех: «Еще подумает, радуюсь ее отъезду… И откуда только этот сатана Качибадзе вынырнул?!» Шадиман поспешил склониться перед Хорешани и, изысканно приветствуя, поцеловал край ленты.
– Несколько минут, как вернулись… Значит, твердо решила завтра омрачить нас отъездом?
– Хурджини завязаны… Хотела тебе, князь, про Магдану сказать…
– Как, она у вас?!
– Нет, – Хорешани вздохнула, – больше мне не доверилась.
– В таком случае где же строптивая княжна?!
– Вероятно, уже в пути… К братьям просила в Константинополь отправить…
– Азнауры отправили?
– Нет, высокорожденный князь.
– Может, назовешь имя моего доброжелателя?
– Пока нет… Думала обрадовать тебя… дочь жива…
– Такая – ни живая, ни мертвая не нужна.
– А разве не ты, князь, во всем виноват? Магдана нежная, кроткая, но многое в ее характере от твоего. Хотел бы – в старости верного друга в дочери нашел бы… Не сердись, Шадиман, не со злости говорю. Что дали тебе твои князья взамен неустанной борьбы за их привилегии? Что дали тебе княгини, цари?.. Одинок ты, князь, сам разогнал семью.
– Я не ради себя живу, поэтому и семьей не дорожил. Княжеское сословие – вот моя забота. Насильно заставлю князей осознать опасность, ведь на них надвигается обвал… Ха-ха-ха!.. Молодые побеги! А они пустяками заняты… Один Зураб по-настоящему оценил опасность…
– Кстати о шакале вспомнил…
– Да, прекрасная Хорешани, меня Моурави удивил: можно ли предположить, что я плохо знаю князя Эристави? Сейчас в нем нуждается царь Симон.
– Советую тебе, Шадиман, лучше держаться царевича Хосро.
– Не понимаю.
– Старики грузины говорят: «Если глупый притворяется умным – все смеются. Но если умный притворяется глупым – все настораживаются…» Так вот, князь, я пройду в конюшенный дворик.
– Если не тайна, зачем?
– Проведать Папуна. Мой хранитель Арчил-"верный глаз" вчера его навещал, говорит – не меньше месяца пролежит. Когда выздоровеет, не забудь, князь, в целости отпустить гонца с ответным посланием. Вероятно, ты уже надумал, куда направить семью лорийского атабага-мелика? Георгий тяготится ими.
– Обещаю отправить веселого Папуна невредимым. И не только потому, что он гонцом ко мне прибыл, а потому, что он дорог Моурави. С ним пошлю ответное послание, а тебя, неповторимая Хорешани, хотел просить, если не затрудню, передать на словах Георгию Саакадзе, что я восхищен его посланием, оно подобно терпкому вину. Но противозаконно шакалу причинять вред змею, а если, вопреки определению природы, шакал осмелится на такое, то змей сумеет так ужалить неосторожного, что не только голова – шкура спадет с него… Значит, передашь?
– Передам.
– Тебя ждет князь Газнели и все те, кому приятно без конца лицезреть прекрасную. Хорешани, может, не стоит утруждаться? Пошлю слугу… ведь загадочный азнаур Папуна у конюха живет?
– Родственник… Потом, запомни, Шадиман: лучше хороший конюх, чем плохой царь.
Солнце, переломив на махатской вершине огненный диск, разбрызгивало сине-лилово-оранжевые искры.
Стража распахнула Дигомские ворота. В сопровождении охраны Шадимана – от сарбазов Хорешани отказалась – из Тбилиси вышел караван. Тихо покачиваясь на белом верблюде, мамка бережно прижала к груди дремлющего маленького Дато. Оглянувшись на закрывающиеся ворота, Газнели перекрестился и шепнул дочери:
– Как мог я беспечно оставаться в логове гиены?
Хорешани заботливо поправила башлык на князе и улыбнулась восходящему солнцу.
В этот же час городская стража распахнула еще одни ворота – Авлабрис-кари, – и два арагвинца в коротких хевсурских бурках, выехав из Тбилиси, помчались по Кахетинской дороге. Но отъехав немного, всадники свернули на затененную тропу.
ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ
Между скал, как гонимый волк, метался ветер, и то смех, то плач отзывался в каменных стенах. Молодые тушинки, прислушиваясь к разным голосам несчастья и удачи, снова принимались раскатывать войлок. Шум водопада, стук мельничного колеса, шелест листьев – все сливалось в торопливый говор, предвещая беспокойный день.
На высокой башне Анта Девдрис то взметалось, то никло светло-красное знамя царя Теймураза. Внизу на каменных ступеньках, выставив слегка правую ногу вперед, стояли на страже четыре воина: тушин, хевсур, пшав и мтиулец.
Тушины гордились согласием царя Теймураза обосноваться в Паранга. Аул бурлил, как весенний поток, прорвавший запруду.