Настроение патриарха Рустам-бек истолковал как поворот каравана судьбы в сторону, угодную Ирану. Стремясь сладостью речи прикрыть лукавство, бек приложил руку ко лбу и сердцу.
– Шах-ин-шах, величество Ирана, повелитель персиян шах Аббас прислал тебе, великому святителю, золотой ковчежец, а в нем, как в сосуде мира, великого и преславного Иисуса Христа хитон.
Неторопливо поднялся Филарет, протянул руки и принял ковчежец. Одеяние патриарха в сочетании со статностью полководца и суровостью монаха представляли величие не только церкови, но и государства. И царь облегченно вздохнул, ибо был утомлен туманом, обволакивавшим Золотую палату.
Благоговейно приняв ковчежец, патриарх не выразил благодарности, а как бы печалясь раньше всего о шахе Аббасе, спросил о его благоденствии.
Полилась слащавая, льстивая речь: «По милости аллаха властелин персидских и ширванских земель на троне – как звезда на небе, блеск его постоянен и вечен; так же как вечен и постоянен блеск великого брата шаха Аббаса, царя Русии. И нездоровым не может быть шах Аббас, ибо от любви к царю Русии оживляется душа, от любви к царю Русии исцеляется сердце…»
Князь Одоевский ухмыльнулся и шепнул боярину Пушкину:
– Море можно исчерпать ложкой, но не лесть перса.
– По наказу шаха глаголет, – невозмутимо ответил боярин. – Посол – что мех: что в него вложишь, то и несет.
Филарет передал ковчежец крестовым дьякам и вновь опустился на патриарший трон, словно слился с ним. Царь же, будто направляемый незримой рукой патриарха, слегка подался вперед и послов вниманием пожаловал.
Бесшумно, как два леопарда, затянутые в парчу, приблизились к царю беки. Придерживая скипетр левой рукой, царь правой коснулся головы Булат-бека, а затем Рустам-бека. К целованию же руки не допустил – как мусульман, чем, впрочем, неудовольствия их не вызвал.
Чуть склонился двуглавый орел, венчающий скипетр, и думные дворяне установили дубовую скамью прямо против трона.
Справив поклоны и посидев немного, беки передали волю шаха Аббаса. Булат-бек сказал:
– «Я, Аббас, шах персидский, иранский и ширазский, хочу быть с тобою, великим царем Иисусова закона, братом моим, в дружбе и любви больше в трижды три раза, чем с прежними царями Московии. Печаль благородных – это забота о двух царствах! Необъятная дружба и взаимная любовь Ирана и Русии да пройдут одной дорогой процветания к роднику могущества».
А Рустам-бек, приложив руку к тюрбану, добавил:
– «О великий царь, сердце шаха Аббаса с языком в союзе. Да будет молитва над тобой, избранником, и царством твоим! Да будет твоя земля – как зеленый, а небо – как синий виноград! Я, шах Аббас, говорю: великий патриарх великому царю – отец. Великий царь шаху Ирана – брат. Поэтому великий патриарх шаху Ирана тоже отец. Пятая вода – это слезы рабов, особенно грешных. Сок роз сочится из глаз праведных. Я, шах Аббас, говорю: если есть в сердце любовь к царю Русии – я душа, свет излучающая, а если ее нет – нет и жизни у шаха Аббаса!»
Подражая шаху, Булат-бек вкрадчиво продолжал: – О аллах! О Мохаммет! Сколько повелителей христианских стран через послов просили у шаха Аббаса хитон Христа. Но шах Аббас видел только истинный свет Москвы, сорока лунам подобный. Собрал ханов и беков властелин Ирана, вскинул глаза к небу, и оно стало цвета хитона. Шах Аббас повелел: «О правоверные, кто в Христа и в его святую матерь не верует, того в пятой воде утопить! А кто о них ппохое слово вылает, того испепелить на седьмом костре! Проходя мимо, долейте воды и подкиньте хвороста, – так к святым приблизитесь. Нет истины, кроме истины, и хитон Христа, как путеводный свет, приведет, иншаллах, любовь шаха Аббаса к полюсу мира. Снарядить ковчежец!» Так пожелал шах Аббас.
Внимательно слушая толмачей, Филарет думал: «Новую сеть плетут сладкоречивые персы. Да только сегодня их час. Царь Теймураз в грамоте правду описал: разорил Иверию шах Аббас и вновь замыслил удел богородицы осквернить, вселить мусульманский закон. Но придет не их, иной час, тогда и окажем помощь Иверии против перса, как всегда о том радела Москва, храбростью и премудрым разумом прославлена. Христианские государи должны соединиться и показать свою силу басурманам. А ныне ответим шаху ласково, за хитон священный похвалим и поблагодарим: грамоту отпишем и поминки отошлем. Мир и покой да не нарушатся на рубежах наших, восточных и южных. На западных рубежах к сроку бой начнем… Свейским послам пора на отпуске быть».
Пока патриарх искусно решал земные дела, Золотая палата наполнилась шелестом шелковых тканей и шумом ковров. Беки преподнесли царю дары шаха Аббаса. На керманшахский ковер падали тулумбасы, луки, чарки, блюда фарфунные.