– Святейший патриарх, православной веры рачитель, не может спокойно зреть божественные святыни в нечестивых руках.
Феодосий с трудом сдержал горькую улыбку:
– Не может, а зрит спокойно, как шах Аббас последние святыни собирается в Иверии растаскать. – И, вновь припомнив хитрую мысль Дато, единственно верную в наступившей битве «трех воль», елейно произнес: – Слава тебе, боже, – кого бог любит, того наказует. Мы много претерпели. Но возблагодарим господа нашего Иисуса Христа: господь дал, господь отъял. А за те святыни всего христианства, которые не отъял, дважды возблагодарим. Вижу, боярин, что впал ты в великое сомненье. Знай, мне на своем слове стоять в правде твердо, понеже откуда выходит слово, оттуда и душа. Я, архиепископ, про то, где Христов хитон и иные святыни, ведаю. Раньше находились они на Голгофе, где Христос ходил по земле, в двенадцати монастырях. А хитон – да славится святая троица, отец, сын и святой дух! – на Голгофе устроен был, в соборной церкви Воскресения Христова, в сундуке…
Взором острым, как игла, колол архиепископа Иван Грамотин: «Неужто догадался?» Но Феодосий, словно позабыв о земной юдоли, закатил глаза к небу и предался воспоминаниям:
– А был у нас, у грузин, царь Симон. Отходя в вечность, он все отказал сыну своему Георгию Десятому. Но вскоре султан и шах с двух сторон, яко звери бешеные, стали терзать Иверию. И тогда воздвиг царь Георгий на неприступной горе каменную церковь и в ней схоронил Христов хитон. Сундук царя стал приютом многих святынь. А в дни ликования или печали, когда хотел народ лицезреть святыни свои, открывал сундук тот всем собором, а по одному даже пастыри к нему не приближались, ибо не стерпел бы всевидящий творец надругательства над неземной тканью. И кто из христиан мысль допустит, что мы не сумели укрыть святыню?! А мусульманам и подавно хитона Христа вовек не касаться, огнь небесный тотчас поразит неверных…
– Аминь! – проронил думный дьяк.
В углах сгущалась мгла. По извилистой тропинке мыслей архиепископ достиг, наконец, вершины главных доказательств и легко продолжал:
– …В годы уже царствования царя нашего Теймураза шах Аббас не однажды вторгался в Грузию. Пылали храмы, дымилась земля, яко шерсть овечья, реки оросились кровью. Но глубоко в камне сундук не мог пылать, не мог дымиться, не мог ороситься кровью. И мы, служители иверской церкови, белые и черные, сундук в прошлое лето открыли…
Архиепископ оборвал рассказ, словно вновь переживал священнодействие. Безмолвствовал и думный дьяк, лишь вскинул еще выше правую бровь, выражая этим не только удивление, но и восхищение гибкостью ума собеседника.
Архиепископ Феодосий разгадал мысли думного дьяка и пожалел, что настоятель Трифилий, любитель острых положений, не присутствует сейчас в царствующем городе Москве, в Посольском приказе, здесь вот, хотя бы скрытый темно-вишневой занавеской.
Осенив себя крестным знамением, Феодосий сурово продолжал:
– Серафимами славимый час! Мы, грузинские пастыри, торжественно извлекли из сундука – хранилища тысячелетий – Христов хитон и образ спасов на убрусе, что послал господь к Авгарю-царю на исцеление. Извлекли и гвозди железные, коими прибит был Христос на кресте. Их два, третий испокон веков брошен в Адриатическое море, четвертый Константином Великим употреблен на удила коня… Извлекли и иные многие святыни, и все они теперь пребывают у царя Теймураза, – и внезапно выкрикнул, – а у шаха, кроме разграбленных церковных и монастырских ценностей, никаких иверских святынь нет! И не будет, пока народ иверский, именем божиим, живет на своих землях!
Иван Грамотин бережливо снял высокую боярскую шапку: загадочно переливался черно-бурый мех. Быть может, этим действием думный дьяк хотел показать, как благоговеет он перед реликвиями восточного христианства, а может быть, слишком душно становилось и ему под темными сводами от напряженного словесного поединка.
– И вы, русийцы, и мы, грузины, православные христиане и веруем во единого бога трехипостасного и имеем одну веру, и одно крещение, и одну литургию. Верую, что царь Теймураз по милости бога и с помощью Русии повергнет в пыль «льва Ирана»! И тогда благодарный наш царь и Христов хитон и все иные святыни иверского удела богородицы царю Русии и святейшему патриарху с превеликою радостью пришлет…
За темно-вишневой занавеской послышались удаляющиеся голоса, потом смолкли. Филарет глубоко ушел в кресло, предавшись беспокойному раздумью.
Вошедшему Ивану Грамотину патриарх не поведал о своих сомнениях, как и о многом другом. Одобрив проведенный думским дьяком зело трудный разговор, Филарет повелел, чтобы Посольский приказ с прежней настойчивостью отклонял домогательства европейских держав получить право на транзитную торговлю с Персией. А к английскому королю отписать: