«Хотя англичане и имеют торговое преимущество в России, однако желается знать: кто именно те гости, кои хотят порознь торговать, на сколько суммы и какая от них будет казне государевой прибыль?»
Послам же шаха Аббаса, Булат-беку и Рустам-беку, продолжать жаловать питье из дворца: шесть чарок вина двойного, кружку меда вишневого, кружку меда малинового, кружку меда черемнового, треть ведра меда обварного, ведро меда паточного, ведро пива поддельного, два ведра меда княжьего; ко всему полведра уксуса.
А чтоб в ожидании отпускных грамот не скучали по Персии, обоим давать пряных зелий, на сколько станет, из дворца: гривенку шафрана, две гривенки гвоздики, три гривенки перца, две гривенки муската, две гривенки имбиря.
Иван Грамотин сам слыл человеком находчивым, гибким, но не переставал дивиться умению патриарха всегда вовремя звонить то в басовые колокола дел царства, покоряющие грозной силой, то в заливисто-звонкие, чарующие нежной музыкой посулов. Внутренне думный дьяк от души веселился, наружно с благоговением слушал наказ:
– Свейским же послам Броману и Унгерну, коль они начнут торговых выгод добиваться, иносказательно обещать многое, а самому крепко помнить: свейского королевства торговые люди через Русское государство в Персиду и в иные государства торговать досель не хаживали, и впредь неповадно им будет… А чтоб в ожидании отпускных грамот не скучали по свейской земле, обоим давать вволю романеи и рейнского и перед сном часа по два для них без устали играть в цимбалы…
Грузин удерживать в Московии до решения собора о хитоне. Утешить архиепископа Феодосия обещанием исполнить его личную, тайно от остального грузинского посольства высказанную думному дьяку просьбу о царе Луарсабе. Сказывать так: патриарх Филарет, дескать, особой отпиской убеждать станет шаха Аббаса отпустить царя Луарсаба в Россию, ибо царство его занято и остается царю-мученику едино: пребывать в Троице-Сергиевой лавре. Выказывать грузинам и впредь расположение царя всея Руси к единоверной Грузии, но всеми мерами отвлекать от просьбы помочь в войне с Ираном. А чтоб в ожидании отпускных грамот не скучали, возить грузин по храмам и монастырям и церковной утварью жаловать зело щедро.
Сон был тяжелый. Медведь и кузнец стояли не на двух тонких осиновых планках, а на двух берегах морских и опускали не на наковальню, а на трон русский громадные молоты, высекая тяжелые искры. Так! – опускал кузнец с размаху молот на трон, сшибая орла. Так! – ответствовал медведь-молотобоец, молотом расплющивая золотое яблоко. Так! – одобрительно отзывался кузнец, ударом молота вызывая прибой волн. Так! – ревел медведь, и ветер срывался с его молота и валил в поле с коней всадников в причудливых камзолах, кроша, как солому, королевские шпаги. Так! – в свою очередь гремел кузнец, загребая море, из глубин его вызывая семь богатырей в багряных шеломах, дышащих так жарко, что пепел стелился по опочивальне.
Почивал царь Михаил Федорович до вечерен, часа три. Проснулся в холодном поту; тяжело озираясь, натолкнулся взором на загорскую игрушку – белье богородское, – намедни присланную отцом патриархом. В полусумраке белели медведь и кузнец, и казалось – кузнец загадочно подмигивает, а медведь только и ждет выкрика «так!», чтобы опустить с размаху молот на наковальню.
Царь нетерпеливо крикнул постельничего, велел подать полотенце, обтер лоб, словно сгоняя следы странного сновиденья. Узнав, что прибыл государь-патриарх и ждет его выхода, заторопился. В обыкновенном выходном платье, опираясь на посох индийского дерева, скоро вышел в сводчатый, расписанный золотым, синим и пурпурным узором зал, где на возвышении у полуовального окна, друг против друга, высились два трона – царский и патриарший, постоянное место секретного разговора.
Глядел Филарет на царя, как обычно, с затаенною ласковостью, а говорил властно, хоть и тихо:
– По досмотру оказалась в шахском ковчежце часть некая полотняна, а от давних лет кабы видом красновата, кабы на медь походит. А под нею писаны распятие и иные страсти господни латинским письмом, а латынь еретиков…
Изложил патриарх досконально и беседу Ивана Грамотина с послом царя Теймураза. Отвергает Феодосий самую мысль о возможности пленения святыни иверской нечестивцем шахом.
Царь мысленно переспросил: «Так?!»
А патриарх, будто расслышав этот удивленный возглас, подтвердил: