Базалетский бой

И тут, как было уговорено, все купцы и амкары стали кричать: «Ваша, ваша нашему царю Теймуразу! Да продлится его род до скончания веков!»

Теймураз понял серьезность положения, но не хотел прижимать своего зятя, Зураба Эристави. Поэтому он обещал в ближайшие дни рассмотреть жалобы и тех, кто окажется невиновным, освободить из башен.

Купцы и амкары разочарованно теснились вокруг Вардана.

Староста рассыпался в благодарностях доброму царю царей и, получив разрешение, велел купцам и амкарам внести подарки. По правде сказать, Теймураз в них очень нуждался, ибо долгое пребывание без царства, достояния которого были ограблены Исмаил-ханом и вывезены своевременно в Иран, опустошило казну царя. Кроме бархата, парчи, атласа, оружия и других амкарских изделий, к ногам Теймураза упал вышитый бисером аршинный кисет, туго набитый монетами.

Вардан воспользовался суматохой и шепнул несколько слов бедному купцу. Снова польщенный доверием, тот в изысканных выражениях извинился перед царем за скромные дары — ведь персы грабили без всякой совести, но недалеко то время, когда под сильной рукой царя царей Теймураза благодарные купцы и амкары снова разбогатеют и подарки царю будут соответствовать его величию.

Теймураз благосклонно полуопустил веки, в душе радуясь возможности пополнить свою скудную казну за счет майдана, ибо от князей особых щедрот ожидать не приходится: все они жалуются на ограбление их персами.

— Но, долгожданный царь царей, — продолжал бедный купец, ободренный снисходительным отношением к нему царя, — в торговле и в амкарствах слишком мало людей, некому работать. А торговать кому, если половина мастеров в башнях сидит? Сегодня для нас радость из радостей: царя видим! Может, пожелаешь осыпать милостями и неповинных? А если кто лишние слова, как саман, крошил, то из самана еще никогда не получалось золота.

— Как? Как ты сказал? Из самана? — Теймураз встрепенулся, он уже был поэтом, и нетерпеливо крикнул стоящему за креслом князю: — Пергамент и перо!

Глаза поэта Теймураза загорелись. Он быстро и вдохновенно, при полном молчании зала, начертал строфы. И громко зазвучала маджама, посвященная золоту и саману:

О маджама моя! Как заря, филигранна!
День — труба возвещает, ночь — удар барабана.
Слышу спора начало: «В жизни, полной обмана,
Разве золото ярче жалкой горсти самана?»

Но металл драгоценный отвечает надменно:
«Ты мгновенен, как ветер, — я блещу неизменно!
Отражение солнца и луны я замена.
Что без золота люди? Волн изменчивых пена!»

Но саман улыбнулся: «Пребываешь в истоме,
А не знаешь, что солнце веселее в соломе.
Ты блестишь, но не греешь, хоть желанно ты в доме.
Конь тебя не оценит, как и всадник в шеломе».

«Ты — ничто! Я — всесильное золото! Ядом
Как слова ни наполни, я ближе нарядам,
Я обласкано пылкой красавицы взглядом,
Рай украсив навек, я прославлено адом».

Теймураз замолк, не отводя взора от окна, словно за ним вспыхивали огни ада, повторяющие блеск коварного металла. И он невольно побледнел, чувствуя, как учащенно забилось сердце, будто от этих огней шел удар и раскаленные угли, падая на землю, звенели, как золотые монеты. Приподнявшись на троне, царь-поэт обличающе выкрикнул:

«Ты всесильно в коварстве! Ты горя подруга!
Порождение зла и источник недуга!
Где звенишь — там угар. Небольшая заслуга!
Я ж, саман, принесу себя в жертву для друга».

«Ты — где голод и кровь! — молвит золото твердо.
Где сражения жар! Где бесчинствуют орды!
Я же там, где цари правят царствами гордо!
Пред короною — раб, потупляешь свой взор ты!»

Но смеется саман: «Ты услада тирана!
Я ж питаю коня день и ночь беспрестанно,
Без меня упадет, задымится лишь рана,
И возьмет тебя враг, как трофей урагана».

Оскорбленный металл, преисполненный злобой,
Так воскликнул: «Чем кичишься? Конской утробой?
Я возвышенных чувств вечно вестник особый,
Без меня свод небесный украсить попробуй!»