— Святой Евстафий! — вскрикнул владетель Биртвиси. — Уж не предлагаешь ли ты, князь, уничтожить цвет городов?
— Предлагаю увеличить! Уж приступил к такому: заказал оружейникам щиты, нарукавники, стрелы на все войско свое, пятьсот новых шашек и наконечников к копьям, заказал шорникам пятьсот горских седел, пятьсот разноцветных цаги, заказал амкарству портных семьсот разноцветных шарвари, шапочникам заказал папахи! Ни одно амкарство без работы не оставил. И купцов тоже не обидел: велел своим мсахури у каждого понемногу закупить узорчатый миткаль для жен моих глехи, бархат и атлас для моего замка, парчу для… — Зураб запнулся и бросил на Шадимана выразительный взгляд. — Так вот, князья, предлагаю вам загрузить амкарства работой, а купцов торговлей. Я хорошо знаю этих плебеев: Саакадзе таким способом привязал их к хвосту своего коня. Амкарам работа важна, как жизнь; и если ее будет вдоволь, надолго перестанут скучать по Саакадзе, а там и вовсе их разлучим. Крупных купцов можно разослать за товарами хотя бы в Имерети, Гурию или в Персию. Пусть будет если не золотой, то серебряный звон караванов. Майдан будоражить торговлей, амкаров успокаивать работой — вот путь к полной победе над щедрыми азнаурами!
Князья недоумевали: такой прием борьбы был для них совсем новым. Но… но… откуда у Зураба столько монет? Откуда такой замысел?
Мирван не отводил проницательного взгляда от Эристави, не отличавшегося мудростью, и как бы вскользь спросил:
— А царство сколько заказало амкарам?
— Царство? Царство — это мы…
— Я не о том, Зураб. Сколько везир Шадиман заказал для царского войска?
— Я, князь, пока обдумываю. Пусть раньше царские писцы уточнят численность стрелков и всадников. Да вот князья Гурамишвили и Качибадзе подобрали знатоков, и те ведут перепись…
Шадиману было неудобно признаться, что Зураб уговорил его впредь не истощать и так истощенную царскую казну.
— Значит, царь пока ничего не заказал?
— Благодаря Саакадзе царский «сундук щедрот» совсем оскудел.
— Благодаря Иса-хану и Хосро-мирзе, ты хотел сказать, все царство оскудело! Но ты, Зураб, ни на шаури не обеднел, напротив — твои действия достойны изумления. И ты, Шадиман, удивил меня. Разве, хоть для приличия, не должен был заказать амкарам для царства? Выходит, один князь Эристави силится достигнуть вершины?
— Помни всегда, Мирван Мухран-батони: князь Зураб Эристави Арагвский был и останется на вершине! Он не нуждается…
— Нуждается, раз из кожи лезет, чтобы привлечь на свою сторону амкаров! Моурави открыто говорил, что он для азнаурского сословия, вопреки княжеским интересам, майдан завоевал, а ты для кого стараешься?
— Я? Я? — Зураб на миг, как пойманный волк, блеснул зубами. — Я для княжеского сословия…
— Моурави, когда решает важное, собирает съезд азнауров. А ты, Зураб, спросил князей? Нет! Ты поспешил для себя завоевать Тбилиси! — Мирван прислонился к спинке кресла, и корона эмблемы словно очутилась у него на голове.
Зураб вздрогнул, несколько секунд он растерянно взирал на Мирвана, потом с такой яростью накинулся на него — «приспешника» Саакадзе, что даже Цицишвили стало неловко. Многие князья, и враги и друзья, уважали полуцарей Мухран-батони за их доблесть и благородство, и брань князя Эристави казалась им недостойной и опасной. Тщетно Шадиман, охваченный подозрением, пытался прекратить ссору. Зураб, точно с цепи сорвавшийся медведь, к носу которого поднесли пылающий факел, все больше свирепел, осыпая Мирвана непристойными словами.
— Успокойся, Шадиман, — хладнокровно сказал Мирван. — Дай князю Зурабу Арагвскому поговорить на родном ему языке.
Владетели, особенно ценившие острое словцо, меткое сравнение, едкий выпад, разразились дружным хохотом. Обескураженный Зураб, злобно озираясь, буркнул:
— Смеяться станете, когда Саакадзе воспользуется уходом Иса-хана и примется за княжеские замки! Тогда он вас пощекочет!
— Пока только явных врагов щекотал кончиком меча. Мы тоже не терпим обиды и деремся друг с другом, а мы ведь не персы — князья, — с достоинством проговорил Липарит, незаметно отодвинув свое кресло от кресла Фирана.
— Прав, батоно Липарит, не о нас сейчас думает Моурави, сильно озабочен щедротами церкови.
— Это тебе сам Саакадзе сказал?
— Князь, мечтающий стать во главе сословия, должен, помимо своей крыши, и звезды видеть, — холодно произнес князь Барата и слегка подался направо, дабы Андукапар еще раз уразумел значение эмблемы Биртвиси: «Молния гнева, защищай башню могущества!»