Надобен он посольскому делу, потому и поспешил Семен Яковлев помочь эфенди развязать язык: преподнес ему богатый подарок — соболий мех.
Эфенди язык развязал, охотно поведал: каков верховный везир, как влияет он на султана, кто его друзья и самые близкие люди; каковы другие паши и диванбеки, угождающие султану, от кого будет зависеть, чтобы Мурад поскорее закрепил военный союз Турецкой империи с Московским царством, с кем для того полезнее держать особенную дружбу и с кем быть в ссылке.
Одной рукой касаясь лба и сердца в знак благодарности, а другой прижимая соболий мех к груди, эфенди вышел.
Тут же вошел Петр Евдокимов; морщась, держась за бок, кинул злой взор на померанцы и смокву, внесенные слугами эфенди, на двенадцать кубков стеклянных, на изюм и сахар, на все, чем ублажал их, послов, на первых порах верховный, везир. Взялся было за лапу барана, а есть не стал: не до яств — грыжа самого заела.
— А пошто не лежишь, живот мучишь?
— Нечистый дух глумится — кажется въявь в пустой горнице.
— Труда нет, сторона басурманская.
— Мутит! Испить бы толченой крапивы в молоке.
— Прочнее траву пить в вине… в конюшне.
— Пил. Опосля как в конюшню вшел — ажно-де на лошади сидит нечистый дух чернецом и тую лошадь разломил.
— Оторопел?
— Махнул обратью и сотворил молитву.
— А дух-то нечистый?
— Из конюшни побежал на передний двор к сеням, а в которую хоромину вошел, того не видел.
— А рожею нечистый с кем схож?
— С Меркушкой.
— Полно те. В мыльне был?
— Ох, парил в мыльне и пуп, и кости правил. А толку?
— На Русь вернемся как, подмогну: Фомка, мой холоп, людей и лошадей лечит травами, а те травы — богородицкая да юрьева трава…
— Юрьеву траву пил, — безнадежно отмахнулся подьячий.
— С квасом надо, — наставительно сказал Яковлев, берясь за смокву, — тихо и смирно.
— Учини подмогу, — глотая слюну, взмолился подьячий. — Дай бог дело посольское разом свершить — да в путь.
— Бог дай! — И Яковлев заложил в рот горсть изюма. — И еще норишная трава.
Подьячий завистливо глядел: «Ишь, как изюм уписывает!»
— А Фомка те травы дает пить от животной хвори и от грыжи?
— Грыжу заговаривает — и свечою горячею около пупа очерчивает, и зубами закусывает, — и уговаривает грыжу у старых и у младенцев.
— А как над грыжею глаголет?
— А вот как: «Не грызи, грыжа, пупа, и нутра, и сердца, и тела у…» имярек. А над травами пальцем водит: «Семьдесят суставов, семьдесят недугов и всякие недужки, праведный чудотворец, утиши те болезни и притчю».
— Господи, умилосердися! Прибавь сил и разума в делах посольских — все свершить царскому наказу да с отпускной грамотой и легким сердцем Москву златоглавую узреть.
Подьячий хотел было осенить себя крестным знамением, но столкнулся со взглядом перешагнувшего порог Меркушки и в сердцах плюнул:
— Как я из конюшни вышел, не ты в хоромину вошел?
— Я.
— Чтоб тебе!
— Вины за собой не ведаю.
— Так ли?
— Так! Потому за христианина пришел ратовать, за казака.
— Православного?
— За донского атамана Бурсака Вавилу.
— А где… ох, бок заломило… казак? Схоронился где?
— На катарге султановой, цепью прикрылся.
Семен Яковлев ощутил, как мурашки забегали у него по спине: «Слыханное ли дело! Против наказа царева встать! Рухлядь! Москве со Стамбулом дружбу крепить, ворогов заодин под меч класть! А донцы предерзки — турецкие корабли ватажут, государеву имени бесчестие творят! Струги бы сжечь да клинки обломать их!» И отрезал:
— Зря, Меркушка, тебе такое дело всчинать.
— Я не за сукна и парчу, не за корм и водку.
— Быть тебе в опале и жестоком наказанье!
— Привесть к Москве… ох, юрьеву траву б… безо всякие оположки и без поноровки.
— Заодно ставь меня в Приказе сыскных дел! — рванул себя за ворот Меркушка. — Перед окольничим!
— Поставлю! Он, Вавило, в Стамбул не шел пеш, на чайке, поди, по морю рыскал!.. О-ох, не грызи, грыжа, пупа и нутра…
— Вражья пакость! — орал Яковлев. — Пакость чинил!
— О-ох, пах горит! — кряхтел подьячий. — Вот тебе и Юрьев день!
— Сам-семь пьешь и ешь все государево! — надвигался на Меркушку посол, а очи у него округлились.
Тесно стало, тяжко. Вот-вот кулак вспорхнет, и тогда…
Меркушка глядел исподлобья, таил огни, а сам жаждал кистенем пробить большак в бору. Дух захватывало от ярости. А посол все наседал, как ястреб на селезня. «Ух, сухоногий!» — буркал Меркушка под усы и не отступал. А перед ним неотступно, из мглы катарги, всплывало лицо Бурсака, отдавался в сердце звяк цепей. Вспомнил о плети и обухе, вмиг огни погасил, ярость схоронил.