Но Гиви, залпом осушив вазу, шепнул по-грузински, что на дне он обнаружил лишь фарфоровый кукиш, и громко на ломаном греческом возвестил, что он клянется выпить снова этот маленький сосуд за патриарха вселенского Кирилла Лукариса.
Виночерпий от изумления чуть не выронил кувшин. Епископ одобрил кивком головы. А Кантакузин побожился, что даже на Руси не видел такого выпивалу.
Упоминание о Русии навело Саакадзе на расспросы, но Кантакузин будто не понимал. Тогда Саакадзе решил изменить тактику:
— Говорят, в Русии есть изречение: «Пей, да дело разумей!». Да, о многом приходится задумываться.
— Мой друг и брат Георгий, зачем задумываться тому, кому покровительствует Ариадна. В твою десницу вложила она путеводную нить, и ты не станешь жертвой лабиринта лжи и коварства.
— Мой господин Эракле, коварства следует устрашаться не в самом лабиринте, а когда выходишь из него. — И вновь обворожительная улыбка заиграла на губах Кантакузина.
— Остродумающий Фома, не значат ли твои слова, что весь мир состоит из лабиринта и выхода из него нет?
— Не совсем так, мой сострадательный Эракле. Нет положения, из которого нельзя было бы выйти, нужно только знать, в какую дверь угодить.
— Кажется, господин дипломат, твою мысль предвосхитил Саади: «Хотя горести и предопределены судьбой, но следует обходить двери, откуда они выходят».
— И ты, Моурави, обходишь?
— Нет, я врываюсь в такую дверь.
— Как обреченный?
— Как буря!
Кантакузин просиял… или хотел казаться довольным. Он предложил выпить две чаши за Непобедимого.
«Лед сломан, — решил Саакадзе, — теперь надо уподобиться кузнецу и ковать, пока горячо».
— Уважаемый Фома Кантакузин, самое ценное на земле — человек. О нем забота церкови и цесарей. Несомненно, отцы святой веры это подтвердят.
— Блажен тот муж, — протянул довольный епископ, — кто в защиту человека обнажает меч свой.
— В защиту? — засмеялся Папуна. — Ты, отец епископ, о человеке не беспокойся, он всегда сам найдет, чем другого убить.
Над этим стоило поразмыслить или во вкусе века посмеяться. Но епископ счел нужным напомнить заповедь: «Не убий». Тогда Папуна счел нужным напомнить о гласе вопиющего в пустыне. Может, спор и затянулся бы, но Матарс вдруг сжал кулаки:
— Самое мерзкое — пасть от руки палача! Вот на галере недавно надсмотрщик нож всадил в бедного пленника! А нашего побратима Вавилу Бурсака не истязают на катарге? Кто же защитит казака? Кто вызволит его из гроба?
— Как кто? — искренне поразился Гиви. — Церковь защитит! Назло черту!
— Гиви! Полтора граната тебе в рот! Не вмешивайся в темное дело.
— Только полтора?! А кто помог нам гнать персов?
— Персов? — заинтересовался Фома. — Не этот ли казак? А кто еще был с ним?
Одобряя своих «барсов», Саакадзе с нарочитой суровостью взглянул на Гиви и, словно вынужденный, рассказал о казаках, пришедших самовольно на помощь картлийцам, об отваге атамана Вавилы Бурсака и о большом влиянии его на воинственных казаков.
Кантакузин слушал внимательно и что-то обдумывал.
Угадывая желание Саакадзе, Эракле сейчас же после трапезы пригласил гостей в большой зал послушать его Ахилла, певца старинных песен Греции. Это он, Эракле, сам выучил своего любимца. Не успели отцы церкови и «барсы» удобно расположиться на мягких сиденьях, как слуги внесли на золоченых подносах редкие сладости, померанцы и мальвазию — «нектар богов». Разлив по маленьким чашкам черный кофе и наполнив стеклянные кубки благоуханным вином, они бесшумно удалились.
Ахилл бросил горящий взгляд на собравшихся, откинул рукава майнотской куртки, длинными пальцами коснулся струн кифары и запел грустно, вполголоса:
Слушали «барсы» и задумчиво проводили по усам. Песня скорбящей Греции отозвалась в их сердцах, и словно показался перед ними берег дальний, и доносился иной напев. А молодой Ахилл тряхнул головой, призывно ударил по струнам и полным голосом запел: