Картлийские владетели возмущенно загудели. Качибадзе померещилось, что спинка его кресла накалилась докрасна, а Гурамишвили схватился за щеку, словно от зубной боли.
Запугивая княжество, тиран Арагви хотел провозгласить намеченную им сумму, но, боясь, что его заподозрят в измышлении, назвал лишь половину. И тут же похвалил себя за осторожность, ибо князья и от этого обомлели, а потом разразились такими криками, что оруженосцы и телохранители обнажили клинки. Владетели вновь напомнили, что все, что полагалось царю, уже за год вперед заплатили. И еще трех месяцев не прошло… Вдоволь пошумев, князья поинтересовались, какой ответ выковал Зураб в кузнице своего ума. Оказывается, от имени князей Зураб ответил устно отказом и, обратясь письменно к царю, предложил прислать три тысячи дружинников, дабы с их помощью обложить азнауров. Без шашек просимое не собрать.
Долго и дружно хохотали князья, восхваляя Зураба. Качибадзе померещилось, что спинка его кресла стала голубой, как небо. А Гурамишвили облегченно вздохнул, словно ему безболезненно вырвали сломанный зуб.
И, точно в пылу откровенности, Зураб воскликнул:
— Царь царей одобряет обложение азнауров, но… только с помощью картлийских дружинников. А если так, то почему должны кахетинцам собранное отдавать?
— Не должны! — выкрикнул Церетели. — Не должны!
— Ты думаешь, дорогой… — Джавахишвили захлебнулся. — Князья!.. Обсудим!..
— Обсуждать незачем, милостиво соберем с каждого замка по пятьдесят дружинников и ринемся на азнауров.
— А если они царю пожалуются? И вдобавок предложат взять в свою службу и их войско? — осторожно заметил Палавандишвили.
Князья примолкли. Подумав, Липарит сказал:
— Мыслю, царя обрадует наша расправа. Но «богоравный» тут же потребует себе трофеи и до последнего шаури отберет. Кроме убытка, нам ничего не достанется.
— Вселюбезные! Я еще такое думаю, — заметил Цицишвили. — Азнауры молчать не будут, тоже оружие обнажат. Многие из них выученики Саакадзе. Значит, мы и людей должны потерять и конями пожертвовать.
— А прибыль кахетинцы заберут! — завопил Квели Церетели, задыхаясь так, словно без скакуна промчался не менее чем две агаджи. — Я не согласен, и так от саакадзевцев потерпел.
— А кто согласен за чужих сражаться?
— Почему за чужих, князь Качибадзе?
— Э-э! Если добротой страдаешь, пошли от замка Эмирэджиби свою долю… На твоем знамени лев рубит гиену.
Затихшие было князья опять заволновались. Уж очень соблазняла возможность присвоить азнаурские богатства. И кто-то воскликнул:
— Достойные витязи, выходит — мы преданы поруганию? И на своей земле отныне не властны?
Выждав, когда князья распалились до предела, Зураб медленно произнес:
— Князья! Как ни горько, вы правы: мы не властны на земле своей! Ибо все лучшее забирают приближенные царя… А они, покарай их бог, все кахетинцы… И это теперь, когда мы сами можем обогатиться, особенно землей, лесом, виноградниками… Ведь если монеты можно укрыть, то землю никак не схоронишь. А вы знаете, как щедро Саакадзе раздавал именно землю своим азнаурам.
— Что же ты предлагаешь, Зураб? — почему-то насупился Вахтанг Кочахидзе и стал похож на филина.
— Не я, а вы, цвет царства, должны решить: или совсем отказать, уповая на справедливость, или отдать трофеи кахетинцам, или…
— Или что? Говори, князь! Выходит, раздразнил богатством и мимо хочешь пронести?
— Не таков князь Зураб Эристави, чтобы мимо князей проносить не только фазанку, но и воробья. Я предлагаю использовать золотое правило: «Сильный, не спи!» и отнять у злейших врагов наших, азнауров, все, от пашни до папах, и добычу честно поделить между нами, князьями.
— А если царь свою долю потребует: и папахи и пашни?
— Царь сам не потребует — «богоравный»! А его советчикам откажем.
Вновь наступила тишина. Владетели погрузились в раздумье. Их соблазняло богатство, но… пойти против царя?.. Наиболее благоразумные уже решили отказаться, используя серебряное правило: «Своя голова ближе к телу». Но большинство не в силах было это сделать. Поднялся Липарит: