— А разве не прав?
— Кто прав, благородный Липарит?
— Неукротимый! И знай, владетель Арагви, я мысли вслух высказал.
— Чем прав? Тем, что Картли до нищенства довел?
— Если по такому руслу разговор пошел, скажу без притворства: не без твоей помощи. Ты и теперь помогаешь ему.
— Я? Чем? Чем помогаю?
— Разоряешь Картли, как можешь. Недаром тебя назначили кахетинцы над Тбилиси издеваться. Недавно ко мне прибежали купцы, как дети плакали. Я шелк заказал на каба Дареджан, а они привезли атлас, и не столько, сколько требовал. Клянутся: весь майдан разорили кахетинцы, от больших весов одна тень осталась, — а ты потворствуешь.
Я, доблестные, открыто скажу: ни словом не упрекнул купцов, когда они хором воскликнули: «Когда же пресвятая влахернская божья матерь поможет вернуться нашему защитнику? Наступит ли еще время освежающего дождя?» Такую же мольбу прочел в глазах амкаров, когда привезли в мой замок заказанные новые чепраки для коней. И опять же не столько привезли, сколько требовал.
С нарастающим беспокойством следил Зураб за хмурящимися князьями. «Пора дать бой».
— Я не ослушник и выполняю волю царя. Это он требует дань с майдана и сейчас прислал гонца с повелением вновь обложить майдан двойным налогом: с товаров и денег. А кто недоволен, пусть на меня жалобу царю шлет… И потом, помните, князья: азнауры — наши враги. Наш недоброжелатель пострадал, но ни один княжеский замок не потерпел ущерба, ибо я за княжеское сословие всегда держу наготове меч и сердце.
— Ваша! Ваша! — возликовал Церетели, разражаясь рукоплесканиями. — Ваша нашему Зурабу Арагвскому!
— Ваша! Ваша! — вторили беснующемуся Квели многие владетели.
— Победа дорогому князю Зурабу Эристави! — провозгласил Цицишвили. — Он неустанно печется о нашем величии. А до майдана нет нам дела! Пусть сами защищаются!
— И амкары тоже! — злорадствовал Джавахишвили, вскочив на своего любимого конька. — Они оружие делают, а почему ради своего сословия не обнажают его?
— На нас надеются, меднолобые! Привыкли, что мы их от персов и турок защищаем!..
— Защищал волк кур от лисицы, — прыснул Палавандишвили, — а сам каждую ночь их в сациви превращал.
— Как понять тебя, князь? А что ты предлагаешь?
— Предлагаю, Зураб, вернуться к письму. Раз церковь нуждается в нашей защите, напишем царю Теймуразу о Тэкле…
— О царице Тэкле, — холодно поправил Липарит. — Не теряйте, князья, присущее нам рыцарское уважение к женщине.
— И еще к какой женщине! — встав, проговорил молодой Палавандишвили.
— Говорят, царь Луарсаб, лучший из царей, называл ее «розовой птичкой». Восхищенный, я заказал себе розовую куладжу с изумрудной оторочкой, любимой царем Луарсабом.
— Ваша царю Луарсабу!
Одобрительный гул наполнил зал. Владетели поднялись, словно присутствовали на обряде коронования.
«Теперь все щенки вырядятся в розовое и зеленое! — угадал Зураб. — Но я их заставлю носить одеяния моего любимого цвета — цвета крови… Терпение, терпение, Зураб Арагвский! Так учил еще в Исфахане Непобедимый. Однако примутся сегодня за послание эти тунеядцы?»
— Итак, князья, напишем царю.
— Не испросить ли раньше благословения церкови? — трусливо заметил Квели Церетели. — Дело католикоса касается.
— Нечего, осторожный князь, церковь и не такое благословляет, когда ей это на пользу. И бог молчал, — значит, одобрял.
Князья со смешанным чувством неудовольствия и радости принялись сочинять послание царю Теймуразу. Появились писцы в длинных черных чохах, с выражением торжественности на неподвижных лицах. Заскрипели тростниковые перья, выводя на вощеной бумаге ряды стройных фраз, полных благоговения перед короной. Послание получилось вдохновенное, ибо, хотя об азнаурах не писалось ни слова, а об опасности, связанной с возможностью воцарения Тэкле, слишком много, все думали лишь о том, чтобы добиться согласия царя на обложение азнауров, и потому цветисто доказывали, что только так справедливо наполнится с избытком «сундук щедрот» царя.
От себя Зураб послал отдельный свиток, убеждая царя внять мольбе князей и его личной и пожаловать в Тбилиси, свет городов грузинских, вместе с царицей Натия и царевной Нестан-Дареджан хотя бы на срок пребывания его, венценосца, в Картли, верной «богоравному» и неотступной от его десницы. Он, Зураб, хотя бы издали будет любоваться своей царственной женой, неповторимой, как солнце, блеском с луной равной. Еще о многом написал Зураб: о своей любви и преданности…