— О аллах, чем разгневал я тебя? — шепчет Керим. — Почему посылаешь мне такую страшную встречу?
Караван мертвых уже прошел горбатый мост. Вот он остановился. Вот проводники стали развязывать веревки. Вот они откинули крышки.
Вопль ужаса вырвался из груди Керима. Он вскочил, снова упал, хотел позвать на помощь, хотел бежать, но, прижавшись к камню и стуча зубами, лишь хрипло стонал:
— Ага, мой ага! Ты ли это, мой покровитель?
Но безмолвно в первом гробу, с мечом на груди, лежит Георгий Саакадзе, во втором — Димитрий, в третьем — Матарс, в четвертом — Дато, в пятом — Элизбар, в шестом — Пануш, в седьмом — Автандил, в восьмом — Ростом, в девятом — Гиви, в десятом — Эрасти. Каждый «барс» в гробу, как и Георгий, прижимает к груди меч.
В смятении Керим восклицает:
— О ты, открывающий и закрывающий все ворота жизни! Сними с моих глаз черную тучу! Кто сказал — Непобедимый мертв?! Кто сказал — мертвы и «барсы»?!
Керим силится еще что-то произнести, но… все смешалось, проносится со страшным свистом, и Керим чувствует, как холодеет у него кровь, как красное пламя ослепляет глаза. Всплеснув руками, он ринулся вниз, перескакивая через камни.
Поводыри мертвого каравана, сбросив капюшоны, обнажают клинки, готовые изрубить Керима, свалившегося на них будто с неба. Керим выхватывает из ножен саблю и устремляется на страшных поводырей. Они раскрывают бескровные рты и трясутся от беззвучного хохота.
— Видит Хуссейн, я совершу сейчас немыслимое! — кричит Керим. — Кто, кто дерзнул покуситься на жизнь неумирающих?! Измена! О небо, помоги мне!
Керим заносит саблю и наотмашь рубит поводыря с белыми щеками и водянистыми зрачками. Сабля ударяется о что-то жесткое и жалобно звенит. Поводыри мгновенно отбегают, и только дым стелется над прибрежными бесформенными глыбами. Керим круто поворачивается, он бежит к гробам и… отскакивает. Они становятся прозрачными, сквозь них видна дорога. Керим протягивает руки, и гробы теряют свои очертания, вздрагивают, корежатся, превращаются в глыбы.
Не помнил Керим, сколько просидел он возле реки, приложив ко лбу холодный кругляк. Когда он поднял глаза, то увидел своих погонщиков, с испугом смотрящих на него. Керим перевел свой блуждающий мутный взор на трех бактрийских верблюдов. «О, будь благословен Мохаммет! На верблюдах закреплены вьюки, они готовы продолжать живой веселый путь в Эрзурум, где… где все, кого люблю и кому готов отдать последнюю молитву».
Откинув кругляк, Керим силится что-то припомнить, но тщетно. И он не может понять, почему он здесь, в этом мрачном ущелье, наполненном виденьями шайтана. Ледяной мираж!..
Старший погонщик с дрожью в голосе лепечет:
— Ага, ты спешил в Эрзурум, а смотришь на камни, словно играешь в али-дженгиз.
— В Эрзурум! — вскрикивает Керим, берясь за луку седла. — Скорей! — и, взлетев на коня, взмахивает нагайкой. — В Эрзурум!
Погонщики, проклиная час, когда согласились сопровождать богатого купца, погнали бактрийских верблюдов.
Не разбирая дороги, скачет Керим. Обрывистые высоты остались слева, потонули в вечерней мгле… Нет! не догнать Керима ни ветру, ни солнцу, ни воде!
Телохранители следовали несколько поодаль. Русудан и Георгий словно забыли, что они не одни. О, сколько радости доставила эта поездка Русудан! Давно, словно не в этой жизни, они были вот так вдвоем. Они едут конь в конь, не спеша и почти не разговаривая. Как два кольца, спаяны их жизни, и за долгие годы они с одного взгляда стали понимать друг друга, по малейшему движению лица угадывали еще не высказанные мысли. Сейчас им хочется ощущать дыхание друг друга, — именно здесь, где вечная тишина опочила на горах, стоящих стеной. И не хочется нарушать ее ни громким словом, ни стуком копыт. Хочется молчать, едва касаясь друг друга рукой, в мимолетном прикосновении передать то, что нельзя поведать никаким словом — ни нежным, как фиалка, ни резким, как удар бича.
Воздух пропитан свежестью снега, плотно облепившего отроги гор. Неугомонно шумит прозрачная вода, сбегая с северных высот, расплавляя в своих холодных струях прямые лучи раскаленного добела солнца. И дорога среди черных отрогов будто уходит в небо.
Угрюмая дорога — не связывающая два начала, а разъединяющая два конца! Камни, отсвечивающие черным стеклом, нависли, как головы слепых чудовищ. Но Русудан и Георгий вспоминают иную дорогу — ту, что пролегала в их юности. Там, над Арагвским ущельем, он впервые поведал ей дерзкие желания; она гордо, как дверцу замка, открыла ему свое сердце. С горы, заросшей лесом, веселым, в своем зеленом наряде, они любовались миром. Все казалось доступным: вот протяни руку — и в ней, как рыба, забьется Арагви, протяни другую — и рассыплется под ней княжеский замок будто сложенный из булавочных головок. Хорошо там, наверху, — ведь когда на горе ветер, небо качается.