Внезапно остановившись, Теймураз спросил: чьи шаири звучнее, его или Шота Руставели?
Даже опытный Дато растерялся. Что сказать? Неожиданно выручил Гиви, ему надоело слушать шаири и держать в знак восхищения рот открытым:
— Царь царей, твой стих заглушает голос Лейли, а Меджнун мог бы служить евнухом в твоем гареме, если бы это разрешил церковный съезд.
— Ты, азнаур, замечательно сказал! — Теймураз густо захохотал и внезапно нахмурился. — Персидские газели блещут глубиною мысли и высокой отточенностью слов, но гаремная жизнь женщин кладет предел возвышенным чувствам певца. Нет истинной утонченности, свободного поклонения красоте, ибо изощренная эротика мешает целомудренному любованию.
— Светлый царь, твои слова подобны флейте, — вдруг вспомнил Гиви слышанную в Исфахане лесть. — Если бы евнухи были мужчинами, они могли бы описать лучезарную красоту женских спин, ибо гурии без всякого стеснения плавают при них в бассейне, извиваясь, как серебристые рыбы.
Хохотал Теймураз, вежливо смеялся князь Чавчавадзе. Дато никак не мог найти ногу непрошеного собеседника, чтобы отдавить ее. К счастью, приход Вачнадзе прервал изощрения Гиви.
— Пресветлейшая царица Натиа и прекрасная царевна Нестан-Дареджан пожелали видеть уважаемых гостей, просят царя…
— Постой, князь, ты послушай, что пропел азнаур:
— Почему в водах? В бассейне, царь! — обиделся за искажение Гиви.
— Ты меня не учи! В водах просторнее, я уж так записал и менять не стану!
Теймураз поднял голову — он опять был царем!
— Великий Моурави пожаловал и прислал нам посланников своих, от них сердца наши возвеселились. О делах малых и великих угодно нам беседовать завтра, — он перевел взгляд на Дато и заговорщически улыбнулся. Он опять был поэтом. — Сегодня же, друзья, час встречи, шаири и вина!
Он весело увлек азнауров к ожидающему двору и до поздней луны угощал их чудесным вином и сладкозвучными шаири…
Лишь только Гиви открыл глаза, щурясь от ослепительных лучей, Дато погрозил ему кулаком:
— Голову оторву, если сегодня тоже вступишь с царем в разговор.
— Как?! Он и сегодня будет шаири читать?
— Гиви, мое терпение ограниченно, — лучше сейчас оторвать тебе голову.
— Попробуй. Разве не слышал слов Хорешани: «Береги Гиви, пусть даром в драку не лезет, если встретите…»
— А я о чем предупреждаю тебя, воробьиный хвост? Не лезь в шаирную драку, да еще с царем. Вчера случайно цел остался, князья вовремя кашлять начали.
— Знаешь, Дато, иди один. Тайная беседа всегда лучше без лишних ушей. Мне царевна обещала соколов показать.
— Я тебя не уговариваю, но смотри — не вспоминай при царевне о евнухах, девушки этого не любят.
— Не учи, женщины тоже любят мужчин с усами.
— О сатана! — Дато повалился от смеха на тахту. — Больше не буду с тобою путешествовать.
— Попробуй! Хорешани только мне и доверяет, знает, как ты не любишь женщин к изгороди прижимать…
Приход Вачнадзе прервал увлекательную беседу, и Дато последовал за князем на деловое свидание. Гиви, вскочив, стал усердно прихорашиваться, смотрясь в лезвие шашки. Он спешил на встречу с соколами.
Дато быстро оглядел приемный зал: никаких пергаментов и чернильниц. На троне сидел царь Теймураз. По правую руку — архиепископ Феодосий и архимандрит Арсений, по левую — князья Чавчавадзе, Джандиери, Вачнадзе.
Соблюдая правила чинов и титулов, Чавчавадзе торжественно представил посланника Картли. И Дато, точно впервые видел царя, низко склонился, преклонив колено, поцеловал протянутую руку и передал начальнику двора послание Моурави.
Чавчавадзе приложил послание, как ферман, ко лбу и сердцу и вскрыл печать голубого воска. Читал он чуть нараспев, громко, с замедлениями на важных местах, в глубоком молчании слушали кахетинцы.
Дато, придав лицу выражение глубокой почтительности, украдкой разглядывал царя и вельмож. Это были испытанные воины и дипломаты, прошедшие с мечом и пером тяжелый путь от рубежей ширванских до пределов Трапезундского пашалыка. Они знали себе цену и на вершине величия и в бездне поражения… «Должны согласиться, — думал Дато, — другого выхода из турецкой Гонио у них нет».
Чавчавадзе продолжал все более довольным голосом:
— «Царство твое подобно сваленному грозой дубу. Если снова вторгнется шах, даже оборонять некому: лучшие погибли в сражениях, угнаны в Иран, разбрелись по другим землям. Худшие захватили твои владения и готовы предаться врагу.