— Сразу хотел сказать тебе, благородный князь, об этом. Только ты меня, как рыбу, оглушил.
— Или ты заговоришь, или… — свирепел Шадиман.
— Давно уже это началось, месяца два… На майдане шепчутся: царь Теймураз в Гонии томится, а два царства без царя тускнеют.
— Как ты сказал? Два царства?
— Не я, светлый князь, — народ говорит… В духанах то же кричат пьяные, за здоровье царя тунги вина ставят, угощают всех, кто Теймураза вспоминает…
— Саакадзе об этом знает?
— Когда я «барсу» Ростому поведал о преступных разговорах, он посмотрел на потолок: «Что ж, пускай пьют, — царь Теймураз настоящий царь, никогда церкви не изменял».
Шадиман вскочил, почему-то потушил курильницу, резко толкнул вазу; впервые заметил Вардан, как дрожат пальцы князя.
Шадиман размышлял: «Все ясно, князья недовольны правителем, Саакадзе дорожит князьями и подыскивает им нового царя». И, внезапно приятно заулыбавшись, вкрадчиво проговорил:
— Вардан, ты немедля должен отправиться в Исфахан. Надо передать послание лично шаху Аббасу.
— Ты так восхитил меня, уважаемый батоно-князь, что я еще главное не успел сообщить.
— Говори! Еще о царе?
— Нет, о султане!
— О каком султане?!
— Мураде, падишахе вселенной.
— Махара!!! — внезапно крикнул Шадиман.
Вардан с ужасом оглянулся на дверь и, глотая слюну, заговорил:
— Двух князей с пышной свитой посылает… Двух азнауров с дружинниками посылает…
— Подай чашу! — приказал Шадиман выросшему на пороге палачу.
— …И меня, мелика Вардана, с двумя купцами, советниками по торговым делам, в Стамбул посылает, — вздохнул свободно Вардан, наблюдая, как Махара огромной волосатой рукой наполнил до краев серебро-чеканную чашу и выскользнул на носках.
— Пей, купец, и не замедляй разговор!
Вардан покосился на пустую чашу князя, без всякого удовольствия, даже с опаской, опорожнил преподнесенную ему чашу, предварительно пожелав процветания дому Бараташвили, и без передышки подробно рассказал о военно-торговом посольстве Саакадзе, о личном к нему, Вардану, поручении проследить, какое впечатление произвел на турецкие майданы первый картлийский караван. О посольстве в Русию Вардан не обмолвился и, прицокнув языком, сокрушенно добавил:
— Уже предупредил о дне выезда, теперь невозможно дорогу менять, повесит…
— А меня ты меньше боишься?
— Совсем не боюсь, светлый князь. Перед тобою чист… Может, своего мсахури Махара пошлешь в Исфахан?
— Неопытный для такого путешествия, придется тебе…
— Князь, может, пчеловода пошлем? Его даже Саакадзе не мог запугать. До сих пор Исмаил-хану твои приказания передает. Конечно, одного опасно, пусть твой мсахури с людьми до рубежа его проводит. Люди обратно вернутся, а Махара с пчеловодом до Исфахана дойдет. Он со мною два раза в Исфахан на верблюде ездил. По-персидски — как кизилбаши — может изысканно говорить, может ругаться…
— Я подумаю об этом. Отдохни у меня до завтра.
Вардан взмолился: он рискует не только головой — благополучием семьи!.. Завтра в помещении мелика купцы соберутся — договориться о ценах. Если он, мелик, не придет и дома его не найдут… разве мало у него врагов? Разве саакадзевцы не по всей Картли развесили уши? Длинноносый Димитрий не перестает вынюхивать, кто помог князю Шадиману покинуть крепость… Пусть благочестивый Самсон сохранит каждого от гнева этого «барса». А разве Ростом лучше? Дышать не дает! Когда только воцарится светлый царь Симон и благородный князь Шадиман избавит наконец Картли от власти ностевцев?!
Еще долго приводил всякие доводы Вардан, пока князь не убедился в их разумности. Ему пришелся по душе совет купца прямо из Марабды скрытно послать гонцов к шаху: значит, Вардан не заинтересован получить на руки свиток, дабы по пути свернуть к Саакадзе со свежей новостью!
Вардан повеселел: он пришлет пчеловода в Марабду немедля, и тот беспрекословно отправится хоть на край света.
Темнело, вошел Махара с горящими свечами в роговом светильнике…
Лучи, отражаясь в выпуклых боках медного кувшина, до боли резали глаза.
— Нуца, отодвинь проклятый кувшин! И перестань восторгаться пирами! О-ох! Голова моя скоро треснет от боли! Смочи скорей, Нуца, платок…
В этот миг Вардан вспомнил, как выпустили его ночью из Марабды, как, отъехав чуть поодаль спокойным шагом, он неистово закричал: «Скорей! Скорей!» и принялся стегать коня. Белая пена уже хлопьями падала с мундштука, а ему все казалось, что конь неподвижно стоит у ворот «змеиного гнезда».