Не прерывая возмущенного князя, Саакадзе думал: «Хорошо, что старик не догадывается, что это он, Моурави, внушил самолюбивому Кайхосро мысль об оставлении престола».
— Сам Кайхосро подает плохой пример, открыто показывая пренебрежение к своему сану.
— А я о чем говорю? Разве можно понять, какая бешеная собака его укусила? У нас в роду не было глупых. Не найдешь ли ты, Моурави, своевременным внушительно побеседовать с неблагодарным?
— Побеседую, Мухран-батони. Надо так сделать, чтобы народ Картли умолял правителя не покидать трон.
— Ты это сделаешь?
— Клянусь мечом — да! Ибо, свидетель бог, не только люблю Кайхосро, но и всем сердцем восхищаюсь его умом и благородством.
Сине-зеленая дымка паласом расстилалась над еще сонной долиной. Стая за стаей с севера низко тянулись лебеди. Саакадзе, придержав Джамбаза, проводил их зорким взглядом.
— Вот, Эрасти, на юг держат поздний путь. Значит, осень будет долгая и теплая.
— Не настал ли час, Моурави, скушать все же чурек с сыром? Надоело держать! — хмуро буркнул Эрасти.
— Можно подумать, что ты жареного фазана предлагаешь, а я отказываюсь.
— Что же, мне до первого снега беречь дар божий?
Саакадзе приподнялся на стременах и сорвал ветку, отягощенную желудями:
— На твое счастье, снега в эту зиму будет много. Посмотри, сколько красавцев на одной ветке.
— Этим можно радовать свиней, а я — только ишак.
— Сейчас в Носте проверим, если откажешься от тунги вина и чахохбили, тогда твоя правда. Ну, давай развеселим аппетит! — И, взяв у встрепенувшегося Эрасти чурек, разломил пополам и предложил Эрасти разделить с ним скудную трапезу.
Георгий принялся за обе щеки уписывать хрустящую горбушку, обильно посыпанную острым сыром. Они выехали на опушку и по откосу спустились в лощинку к роднику. Джамбаз радостно заржал, решительно остановился и потянулся к воде.
Всадники спешились. Саакадзе, прильнув к каменному желобку, стал глотать прозрачную воду, словно собирался осушить весь родник.
В Носте Хорешани встретила Саакадзе упреком: совсем забыл семью, а сейчас нужны его советы, — ведь предстоят две свадьбы!
— Очень хорошо, — рассмеялся Георгий, — почти все владетели из замков переехали в Тбилиси, — ждут обещанных празднеств, а обещанное надо выполнять. Вот и включим свадьбы в число празднеств.
— Кстати о свадьбах, — с напускной важностью проговорил Дато. — Ко мне уже дважды приезжал Беридзе из Лихи.
— А что ему, речному червяку, надо? Не пошлину ли решили убавить и тем мозгов прибавить? — хмурился Элизбар, вспоминая неудачный исход своей миссии.
— Про пошлину совсем не говорил, а про невесту слишком много. Дочь высокого Иванэ, Нателу, высмотрел его старший сын; оказывается, умирает от любви… умоляет помочь.
— От одной любви? А может, и от страха за участь лиховской рогатки? Полтора мешка речного песка им в рот! И еще добавь…
— Не кипи, Димитрий, — поспешно прервал Дато, — что может выйти из ничего? Каждое воскресенье приезжают лиховцы высматривать невест. Но ни атласные куладжи, ни дорогие украшения не прельщают ностевок. Самая невзрачная, Софико с Нижней улицы, не пожелала выйти замуж за водяного черта…
— А этот, собачий сын, самую красивую выбрал.
— Это, Даутбек, и я заметил.
— Еще бы Дато не заметил, — прыснул Гиви, — сам перед ней крутил усы в церкви.
— А Натела как? Не соблазнилась богатством?
— Ты угадал, Георгий, соблазнилась, только стыдится подруг, молчит. Полагаю, Иванэ тоже жаждет за самого богатого лиховца выдать дочь, но стесняется дедов, засмеют.
— Вот что, передай Беридзе, что ты меня упросил. Быть свадьбе.
— А это зачем, Георгий?
— Так, мыслю, следует. Нельзя влюбленного томить в путах Великого Моурави.
Долго потешались над лиховцами, изощряясь в «ласковых» эпитетах и «красочных» пожеланиях.
Шутила и Русудан, но вдруг круто изменила разговор, уверяя, что княгинь-покровительниц восхищают лишь те шаири, которые воспевают их добродетели, а сказания — исключительно восхваляющие их род. Фрески, свитки, наука о звездах на одних навевают приятный сон, а в других пробуждают желание вцепиться друг другу в горло за первенство. Она, Русудан, это предсказывала! Напрасная трата времени и денег.
Но Саакадзе оспаривал: все же мужья, под сильным давлением жен, на многое согласились, и не пришлось применять оружия. Пусть веселятся, на зависть Андукапару и Гульшари. Но женихам Хварамзе и Маро придется подождать до возвращения Папуна из Гулаби.