Тэкле была безучастна ко всему. С первым светом она вскакивала и, не чувствуя вкуса, проглатывала мацони и ломтики мяса и затем бежала по запутанным улочкам, мимо унылых арыков.
Изо дня в день царица Тэкле стояла с протянутой рукой против страшной башни, где томился Луарсаб. Как из синей опрокинутой чаши, низвергался зной, расплавляя камень и глину, пролетал косой дождь, жадно поглощаемый песком, внезапный ветер кружил, вздымая пыль, и, словно на гигантских серо-черных столбах, качалось нахмуренное небо, — но Тэкле стояла неподвижно с протянутой рукой. И досадовала, когда в сгустившиеся сумерки ее уводила Мзеха.
Однажды в страшном смятении Тэкле прибежала среди дня. Сарбаз, давший ей бисти, изумленно уставился на розовеющий палец. Она сжала ладонь, но плохо намазанная глина предательски трескалась дальше. Сарбаз упорно не сводил глаз с ее руки… Потом направился к стоящим у ворот крепости сарбазам, и они, подозрительно поглядывая на нее, зашептались…
Горгасал встревожился: что, если донесут Али-Баиндуру? Ему не много надо, чтобы догадаться, и тогда сарбазы ворвутся в домик и увидят, какие здесь нищие. Старики ужаснулись, им вспомнился факир… Горгасал метнулся в курятник, откуда он упорно пробивал подземный ход, который должен был тянуться на семь полетов стрелы. Но ход еще не закончен. Все же сюда решили укрыть Тэкле, перенесли тюфяки, еду и светильники. А в домике закрыты наглухо все ставни, убрана посуда, скатаны ковры. Дверь опочивальни Тэкле завешена грязным мешком. На пороге циновка и заплатанная чадра. Могут и сарбазы испугаться черной болезни.
Томительно тянулся день. Яркое солнце подернулось серым маревом. Молчание отзывалось в душе, как стон пронзенного оленя.
Ломая в отчаянии руки, слонялась по дворику Тэкле. Как взволнуется царь, не увидя ее на обычном месте, еще подумает: устала. Нет, Луарсаб знает — нельзя устать любить. «О Тэкле, любовь — это великая мука, — сказал ей когда-то царь Луарсаб. — Мука, угодная небу, ибо только с помощью бога можно одним словом «нет!» оборвать, разрушить земные блага». «Нет, — сказал Луарсаб грозному шаху Аббасу, — я не приму магометанства!» И все могущество шаха превратилось в прах у ног царя Картли Луарсаба Второго… Но одним коротким словом «Да» царь может вернуть все… И это «Да» никогда не услышит «лев Ирана»… Не услышит, ибо царь Луарсаб страшной мукой любит свою розовую птичку и не нарушит ее веры в величие царя царей ее сердца.
Время ползло медленно, нудно, как подыхающая змея. Растекались приглушенные звуки флейты. Тэкле знала — после сигнала никто не смеет оставаться возле крепости. В этот час она прощалась на целую ночь с узким окошком на верху круглой башни… О, только бы завтра стоять там с протянутой рукой, вымаливая у судьбы крупинки надежды!
На небе засветились первые звезды. Где-то в траве застрекотал и тотчас умолк кузнечик. Словно черный клубок, упала ночь.
Ни звука, ни огонька. Но за глинобитным забором неясные шорохи и притаенный шелест травы. Горгасал успокоительно отошел от двери:
— Настал час нашего благополучия. Сегодня как раз последняя ночь перед новым полумесяцем, — ни один перс, будь то даже сарбаз, и уха не высунет за дверь.
— Но нигде не сказано про ухо Али-Баиндура, — вздохнула Мзеха, — на базаре клянутся, что у него железные копыта, потому твердо и ходит.
— Сейчас хан об этом не помнит. В эту ночь душами правоверных повелевает лавашник, которому отрубили голову. А когда он упал, ферраш-баши захохотал: «Бисмиллах! Тебя без башки в рай Мохаммета не впустят!» Лавашник испугался, вскочил, схватил голову под мышку и бросился бежать. Такое было, клянутся персиане, на двадцать третий день после новой луны. Сегодня все двери крепко закрыты, — правоверные боятся, как бы по ошибке лавашник со своей запыленной головой вместо рая не забежал в их жилище.
Железный толкач ударил в калитку раз и, еще сильнее, два раза.
— Керим! — радостно вскрикнул Горгасал. Мзеха засуетилась, вспыхнул светильник. И Тэкле увидела озабоченное лицо Керима.
— Царь?..